Страницы деревенской жизни






НазваниеСтраницы деревенской жизни
страница14/25
Дата публикации04.03.2017
Размер3.31 Mb.
ТипДокументы
h.120-bal.ru > Литература > Документы
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   25

Горка-Сиенка и сейчас высится над исчезнувшей Андреевкой в первозданном виде.
Болотце
Вокруг наших деревень залегали обширные клюквенные и черничные болота – воронское, мосеевское, сальниковское. Но имелось маленькое болотце на окраине Самыловки, в пятидесяти метрах от дома деда Кости Забавина. Неширокая полоса, гривка отделяла деревню от топкого места.

А болотце по всем внешним признакам настоящее – с топкими закрайками, кочкастое, сплошь затянутое сфагновым мхом, заросшее чистейшим сосняком и, самое главное, покрытое благоухающим черничником. Кустики его росли и на кочках, и по низу, так что ягодникам благодать – ползи, передвигайся на коленях, а устанешь – посиди на кочке, полюбуйся вокруг ягодным раздольем.

Вся деревня высыпала в пору ягод. Каждый старался ухватить побольше, опередить.

Я вспоминаю свой первый заход в болото. Меня послали: - Иди, хоть сколько-то наберешь.

И я пошел с маленькой корзиночкой, а было-то мне лет пять. Вижу, ведет в лесу натоптанная тропка, пробился сквозь кусты на закраек, дальше вода, набросаны валежины, сучки. По ним я легко миновал воду, не замочив сандалий. Вошел в болото. Смотрю, ближе, дальше – везде склоненные сборщики, так увлечены, головы не поднимут. И только Миша Петров, подросток лет четырнадцати, встретил меня насмешливо: - Ягодник называется, заедят мухи-то!.. Он ягод не собирал, хоть и держал в руке туесок, шастал между сосен туда-сюда, подходил к засохшей облысевшей сосенке, упирался в нее, начинал раскачивать. Дерево падало хлестко, согнутые сборщики выпрямлялись. Тетки испуганно кричали:

- Что ты безобразишь-то, ты нас-то убьешь, долго ли!

В первый заход я набрал ягод маленько, но сам наелся. Пришел домой – губы, щеки, даже уши, все в чернике.

Болотце я полюбил, исходил его вдоль и поперек, всего-то гектаров пять площадью. Кроме черники, сквозь плотность мха пробивались бледно-зеленые росточки с ланцетовидными листочками, в середине формировалась крупная ягода, поначалу красная, потом она маслянисто желтела и в обрамлении мелких лепестков выглядела заманчиво. Эти ягоды мы называли бахлаками, в других местах еще зовут их кокурками, но ботаническое название им – морошка. Как известно, принести эту ягоду просил перед смертью Пушкин.

Болотце кормило Самыловку черникой, всем хватало. Но вот где-то в середине 50-х годов в колхоз приехали лесозаготовители южане. В разгар зимы по согласованию с колхозом и сельсоветом лесорубы принялись пилить сосны на болотце. За какой-то месяц управились, заместо сосен торчали над снегом пни. Бревна сложили в ровненькие штабеля, каждое бревно промеряно, пронумеровано. Хотели штабеля вывезти до распутицы, но не успели – снег осел, подступила вода и в оттаявшей трясине лесовозы увязли.

Оставили это дело до следующей зимы, но и на следующий год почему-то лес не вывезли, словно забыли про него. Так и остались штабеля гнить. Помнится, собираясь на рыбалку, я прибегал в болото собирать для наживки короедов. Отслаивал ножом легко поддающуюся кору сосновых бревен, под корой лежали белые, толстые червячки с двумя закостеневшими зубцами на рыльце для прогрызания ходов в толщу древесины. Я набирал короедов спичечную коробку, на них хорошо клевали окуни и пескари.

Лет через пятнадцать я снова приехал в уже не существующую Самыловку. Решил сходить на болото. По всей площади густо рос кустарник – березы, ивы, крушина, бузина, кой-где тянулась сосенка. Штабеля сплющились, просели в жидкую плоть болота, снизу и до самого верха сплошным ковром на бревнах желтел мох.

Пройдясь между пней, я заметил во многих местах раскустившийся черничник с крупными дымчатыми ягодами. Попробовал их на вкус – кисловато-сладкие, освежающе-терпкие. Нет, это не черника. Я вспомнил, по закрайку болота, где посуше, повыше, облюбовал себе местечко гонобобель. Его, конечно, тоже собирали, но не в переработку, а так – к столу, на скорый обед, с молоком. Гонобобель считался ягодой менее ценной. Лишь учась в институте по курсу ботаники я узнал, что правильное название этого растения - голубика.
Ручей
Ручей, что брал начало из этого болотца, пересекал деревню, журчал за околицей в распадке холмиков и впадал в андреевскую канаву, имел протяженность всего два километра. К тому же в сильную жару он пересыхал вовсе. Видимо потому он и не заслужил названия.

Ручей да ручей. Ну и ладно, нам и так хорошо с ним безымянным. Бывало, скажешь дома: - Мама, я на ручей искупаться.

По весне ручей становился бурливым. Вода выплескивалась из болота обильно, подтопляя лужайки. Два дома за ручьем – Петровых и Забавиных – стояли отрезанные от деревни.

Я любил наблюдать за потоком. Казалось, какая сила несется, смывает на своем пути всю прошлогоднюю негодь – хворост, что бросали шофера под колеса, клочки сена, соломы, лошадиный помет.

А сойдет вода, ручей присмиреет, по берегам расцветут цветы, особенно привлекательна калужница. Растет, подтопленная, ярко-желтые бутоны словно бы плавают. Калужница зацветает вслед за подснежником.

Ручей все лето журчит потихоньку, его подпитывает болото. Берега низкие, вязкие.

А через нашу Самыловку проходил главный путь от Воронья до Игодова, райцентра в 50-е годы. Естественно, районный центр снабжался всем необходимым из Костромы. Груженые машины шли и шли. Но миновать им нашу Самыловку было не просто, препятствовал ручей. Конечно, каждый год строили мостики, но по весне их смывало половодье.

И вот подъезжают машины к ручью, шоферы выходят, смотрят. Где тут можно прорваться. Одевают на задние колеса цепи. Мы сбегаемся, предвкушая радость – ну сейчас тут будет!

Первая машина с разгона врезается в ручей, колеса увязают по ступицы – сел намертво. Вытаскивает домкрат, прилаживает, качает, колесо поднимается. В образовавшуюся щель набивает хворост, обломки кирпичей. Вторая машина пытается на скорости обойти справа, но и она плотно садится по ось. Третий шофер цепляет трос и рывками, рывками по чуть-чуть вытягивает товарища назад.

Стоят, советуются. Все трое хорошо подвыпивши, отметились в воронской чайной. Выход один – завалить ложбину, русло всяческим хламом, сделать подушку. Идут с топором к березкам, к разросшемуся вдоль берега ивняку. Нарубленные сучья складывают, вминают, притопывая, но этого мало. Не церемонясь, снимают жерди с изгороди и даже тащат поленья из ближней поленицы Жидковых. Мы тоже помогаем, таскаем обломки досок, колья.

Наконец все готово, самый, видимо, отчаянный шофер садится за руль и прорывается на тот берег. Прорывается и второй, но третий, пытаясь проехать развороченную подушку, проваливается, колеса даже с цепями буксуют.

Его коллеги цепляют за крюки трос и двойной тягой выволакивают на сухое место.

Некоторое время все трое что-то обсуждают, смеясь. Один говорит нам с Толей: - Лук в огороде есть? Сбегайте, принесите на закуску.

Мы что, мы с охотой несемся. Надергали целый пучок. Шоферы уже расположились на лужайке. Один из них ловко выбил пробку, стал разливать. Мы с Толей уходим. Через несколько минут машины тронулись.

И вот почти каждый день у ручья такие истории. Уж где только не пытаются пробиться. И выше, и ниже. Клянут водители нашу деревню, этот ручей распроклятый.

Помнится, как застряла телега. Мужичок-возница, видимо, снаряженный от какого-то магазина райпо нагрузил товару куда с добром, да и телега-то необычная – в полтора раза шире – запряжена парой лошадей.

И вот застрял воз посередине ручья. Возница хлестал лошадей вожжами – ни с места, лошади только ногами перебирают, дергаются в стороны. Начал бить сильнее, лошади приседали, храпели. Скоро хозяин пришел в ярость – уж он их и так, и этак. И за уздцы-то тянул, и по мордам хлестал, и сам-то впрягался, толкал что есть силы – куда там, задние колеса увязли по самые ступицы.

А мы с Толей наблюдали, уж очень картина для нас завлекательная.

Наконец возница принял единственно правильное решение, развязал веревки, скинул брезент и начал разгружать телегу, переносить груз на тот берег. Канителился долго, но к вечеру управился, вывел замученных лошадей, дал им овса и, перекусив хлеба с молоком, тронулся дальше.

Ручей многим шоферам помотал нервы. Но нам-то, мальчишкам, все эти их мытарства были в радость – занятно же видеть, как машина воет, грязь летит из-под колес, как лопают тросы при буксировке.

Кажется, в 59-м году поток машин и тракторов через Самыловку вдруг прервался. Сказывали, что Игодовский район аннулировали, соединили с Островским. Впоследствии от Островского до Игодова проложили асфальтовую дорогу и необходимость пробиваться через Воронье, Самыловку, Волково, Говеново отпала.
Пастухи
Пастухи в деревенской жизни всегда занимали важное место. От прилежания к делу, ответственности, даже любви к животным зависело их самочувствие, упитанность и сохранность до конца пастбищного сезона.

Вспоминаю пастухов разных из дальних и ближних деревень – из Усада и Лома, из Волкова, из Воронья, из Шилякова. Малолетнему мне делать нечего, связывался с пастухами, убегу из дома к стаду и слушаю россказни пастухов-подростков. А россказни очень часто непотребные. Нахальные, посмеиваясь, научали всякой гадости, их это развлекало. Играл с ними в «зубари». Это когда складной ножичек, поставленный носиком на пальцы, на запястье, на локоть, на плечо и так далее, нужно было перевернуть так, чтобы ножичек воткнулся в землю. Считают, сколько раз он не воткнулся и потом, после завершения игры, вытачивают клинышек, втыкают его в землю и по числу раз промахивания – ножичек не втыкался в землю – забивают клинышек – «зубарь» в землю. Иногда забьют так, что и конца не видно. Должен вытащить клинышек зубами («зубарь») – грызи землю, вгрызайся, чтобы зацепиться за кончик.

Особенно отличались наглостью, жульничеством пастухи из деревни Усад. Цепкая моя память удерживает случай, происшедший в первое послевоенное лето. Прямо-таки невероятный факт. Пасли ребята из Усада. Как заведено, они питались «по очередям». Настала очередь их кормить нашей маме. Завтракать и ужинать они приходили в дом, а обед нужно было нести в поле.

Мама меня и послала с узелком, поставив глиняный горшочек с картошкой, молока пол-литра, положила хлеба на овсяных отрубях горбушку. И это еще были самые богатые припасы. Я, голодный, все это мигом бы уплел.

Пришел я в стадо. Коровы разбрелись по березовой рощице, многие лежали, мерно двигая челюстями. Пастухи приняли узелок. Один из них, что постарше, прыщеватый, глаза навыкате, развязал концы, стал вытаскивать. Взяв горшок с картошкой, понюхал, ткнул вилкой, пожевал с брезгливостью и выплюнул.

- Что это такое? – спрашивал меня, выкатив глаза. Я понял, картошка ему не понравилась – без мяса, не помазана.

Он перевернул посудину и, потряхивая, вывалил картошку в траву, а потом вдруг снял порты и сел на горшок. Посидев, встал, застегнул пуговицы и, ехидно морщась, протянул мне горшок: - На, отнеси матке!

Я побежал, ошарашенный. По дороге содержимое горшка вывалил. Мама как раз трясла половик у крыльца. Я рассказал.

- Этот Борька такой наглец! – сказала она с горечью. – Я и не привидывала таких наглецов! – Взяла у меня горшок и, отойдя подальше к заросшему камню, с силой шмякнула о него горшок – черепки разлетелись по крапиве.

Пастухи с островской стороны отличались послушностью, смирением, но уж очень они пили. И всего-то по пятнадцать-шестнадцать лет, а вина только давай. Бывало, придут к маме, канючат: - Тетя Маня, дай четвертной, запиши там в счет августа, рубашку мне надо купить…

- Да не на рубашку, на вино просишь. – Но все равно дает, куда тут денешься – корову, овец пасут.

Бывало, и не раз, прибегут коровы с поля, а пастухов нет, пойдут искать, а они спят под березой пьяные.

Светлой полоской остается в моей памяти общение с пастушком из Волкова Толей Фроловым. Такой белобрысенький, гибкий и улыбчивый паренек лет четырнадцати. И пас-то он в Самыловке всего одно лето, но запомнился красавцем, умницей, добрым и справедливым. Многому хорошему я научился у него.

Я был у него в подпасках. Он не утруждал меня, не повелевал: беги туда, заверни корову. Он и сам побежит, поправит стадо. Больше всего он запомнился рассказами о прочитанных книгах. Живописно воспроизводил речь персонажей. Например, голос отца Павла Власова из книги Горького «Мать», «сволочь» - было любимое слово, с ним он обращался к жене, к собаке, которую кормил из своего блюда. Еще подробно рассказывал Толя содержание романа Н. Островского «Как закалялась сталь», а также повести «Разгром» А. Фадеева.

Всегда Толя пас с книгой, если коровы вели себя смирно, отдыхали, он садился и читал. Помню, он читал книгу под названием «Два века в полвека». Я спросил, почему она так называется. – А знаешь, - ответил Толя, - тут рассказано о трудной жизни женщины, сколько всего перенесла, хватило бы на два века жизни.

Однажды Толя спросил: - А ты знаешь, кто самый умный человек на земле? – Я не знал. Он сказал с торжеством: - Ленин! – А почему? – Потому что он хотел, чтобы все делалось по справедливости, чтобы никто не жил за счет другого и чтобы не было воров…

Говорят в народе: с кем поведешься – от того и наберешься. О верности этой поговорки я думаю особенно сейчас, в мои пенсионные годы.
Волки
В бедные 50-е годы, чтобы заработать хоть какую-то собственную копейку, я приладился драть корье – ивовую кору, которую заготовляли для дубильных целей. Я шел уже из леса, зацепив топор о плечо, как вдруг увидел посередине поля большую собаку. Она в пол-оборота головы смотрела на меня, казалось, пристально и злобно. Я остановился в недоумении и тоже уставился на собаку. Она вдруг мотнула головой, развернулась и рысцой побежала к лесу. И тут я понял, что это волк.

О волках в деревне частенько говорили – дескать, расплодились, бегают по дорогам, подступают к ферме.

Помнится, мама пришла со сторожбы утром всполошенная: у Петровых разодрали собаку.

Нападение волков на стадо случилось, когда я ходил учиться в первый класс. Пастушили в то лето ребята из деревни Усад. Запомнилась суматоха, беготня, крики. Все сбежались, завидя средь бела дня прибежавших в деревню коров и жавшихся к ним овец. Пастухи твердили: волки, волки! Оказывается, пасли в Куркине, отдаленном глухом местечке. Вдруг стадо сбилось в кучу, овцы заметались туда-сюда. Несколько маток не пробились в защитный коровий круг. Волки отсекли их и, как показалось пастухам, угнали в заросли ивняка.

Хозяева стали считать поголовье. И точно: стадо понесло урон. Не хватало двух маток и четырех ягнят. В том числе несчастье свалилось на наше хозяйство – не было рогатой овцы Таньки и двух ее ягнят. Мама плакала – самая крупная, родливая овцематка, каждый год приносила по три-четыре ягненка. Это лето запомнилось мне как лето с печалью. Дух утраты, дух горя, кажется, витал в нашем доме, ничто маму не веселило.

Старые бабули утверждали, что оградить от волков пасущееся стадо может только звонкая барабанка. Она обычно делалась из осины, доска строгалась до сантиметровой толщины. На углах просверливались дырки, привязывалась бечевка. Барабанка висела на уровне груди так, чтобы удобно было большим пальцем ее оттянуть и ударить палочками. Палочки тоже строганные то ли из сосны, то ли из ели. Звук получался звонкий, чистый и если пастух владел мастерством ударника, как, например, Саша-маленький из Воронья, то выдавалась такая переливчатая дробь, хоть пляши.

Пастухи наказывали брать барабанку в поле и время от времени лупить в нее как можно громче, отпугивать волков.

Во второй раз я встретился с серым хищником, когда уже пас Толя Фролов, служил у него подпаском.

Мы пригнали стадо в местечко Дворинка, бывший кулацкий хутор, остались приметы – два обвалившихся погреба, пруд, толстенные березы вокруг заросшего мхом фундамента.

Сели на мягкую моховую подстилку. Толя рассказывал мне содержание просмотренного им вчера в клубе фильма «Чапаев».

Смотрим, встревожились овцы. Головы подняли, шевелят ушами, топают передними ногами – сигнал тревоги ягнетишкам.

Мы встали. Вдруг из леса опрометью, не обращая на нас внимания, метнулись три волка. Олин большой, гривастый, два поменьше, гладенькие, видимо, волчата. Овцы ринулись к коровам, но молоденький ягненок растерялся, поотстал, и тут же был схвачен поперек спины волчонком. Его сородичи – большой, гривастый и молодой – еще крутились среди обезумевших овец, пытаясь настичь и подмять добычу, а их удачливый ловец, отскочив в осинки, уже терзал ягнетенка прямо на весу, для удобства подбрасывая тельце и, словно играючи, перекатывал по зубам. И слышен был хруст лопающих косточек.

Матерый волк в отчаянном броске все же достал облюбованную овцу, сцапал за шею. Овца оказалась сильной, пятясь, потянула за собой хищника. Я стоял, разинув рот. Но Толя не растерялся. Он бросился на выручку, схватил овцу за заднюю ногу и вырвал ее из зубов волка. Матерый отпрянул, на каие-то секунды оскалился, обнажив желтые зубы. Толя стряхнул лежащий на плече кнут и в резком выпаде ременным наконечником кнутовища достал бок волка. Тот подскочил и бросился наутек. Следом за ним кинулся и волчонок. Толя отмахнул кнутовище назад и еще раз щелкнул так, что по лесу пошло эхо.

- Надо действовать смело, напористо. Они ведь тоже трусы, чувствуют, - сказал Толя, положив руку на мою голову – он успокаивал, видел, я чуть не реву. – Ладно, ладно. Вот что, беги в деревню, пусть срочно едут на телеге, овцу спасать надо.

Овца лежала на траве, бока сильно колыхались, по шерсти шеи стекала кровь.

Я побежал. К счастью, запряженная в телегу лошадь как раз стояла у конюшни.

Овца оказалась Серафимы Ивановны Солнцевой. Мы пригнали домой все стадо, какая уж в этот день пастьба, волки все сбили.

Идя домой мимо проулка Серафимы Ивановны я увидел как бинтуют обстриженную шею овцы.

Вот так, благодаря смелости, решительности Толи овца была спасена, и я ее еще несколько лет видел в стаде, приметной по голове, слегка скошенной в левую сторону от волчьего прокуса.

Что и говорить, сторона наша – сторона волков. Только и могли они плодиться в таких глухих урочищах – Куделино, Полозиха, Куркино. Да и деревня Волково, что в двух километрах от Самыловки, наверное, не случайно так названа.

Хозяйки слезно просили Сергея Кузьмичева, других охотников, устроить распоясавшимся волкам побоище. Помнится, Сергей Кузьмичев в засаде у фермы выследил-таки, убил двух, получил за это премию.
Река Мера
Всегда я думал: ну почему нашу Самыловку зачали на каком-то низком месте, у безымянного ручья, зачастую пересыхающего. Почему не обосновались на берегу Меры, разве там не нашлось места? Нет, крутой берег на три километра пустынен. Однако, успокаивал я себя, и то хорошо, что река рядом – в полутора километрах.

Первые знакомства с на всю жизнь покорившей меня речкой я получил в пятилетнем возрасте. Смутно помню: Миша Петров брал нас с Толей Жидковым помогать в ловле рыбы. Мы бежали через чистейший сосновый бор по вьющейся среди стволов торной тропинке. Выбегали на крутой берег – вот она красавица Мера! Сердце замирало – как струилась она по разноцветным камешкам, покачивались зеленые водоросли и среди них мельтешили туда-сюда мелкие рыбешки.

Все входили в теплую, обласкивающую голые ступни воду. Миша погружал корзину боком и быстро шел навстречу течению, а мы с Толей должны были идти по сторонам корзины и шлепать по воде ногами, как бы загонять рыбок в корзину. Миша вдруг резко поднимал ее и мы видели, что несколько рыбешек попались, они, как бы играя, подпрыгивали, бились.

Вот такая шла ловля. Но больше всего запомнилось течение плавное, вода шелковистая, ласковая, берега в ярких цветах и высокое небо с редкими кучевыми облаками.

Я помню Меру в весеннем разливе. Брат Володя взял меня с собой. Он с каким-то напарником из соседнего Мосеева нанялся сплавлять лес, то есть сбрасывать, сталкивать привезенные зимой и сложенные на берегу в штабеля бревна. Разлив речки поразил меня. Даже берега подтоплены. В мутном потоке чуть ли не впритык друг к другу плыли бревна, сброшенные где-то в верховье.

Володя с напарником от штабеля к воде положили лесины потоньше и начали скатывать бревна. Они катились тяжело, набирали скорость и плюхались в воду, вздымая высокие брызги. Какие-то секунды бревно стояло на месте, плывущий лес наталкивался, увлекал в общем потоке.

Река трудилась, огромное количество леса день и ночь куда-то уплывало, и я еще не знал, что где-то в низовьях у самой Волги этот лес ждут, принимают, сортируют и сплачивают в огромные плоты.

В 50-е годы прибрежные хвойные массивы спилили и сплавили по весеннему половодью. Вот также спилили и чистозвонный сосновый бор, через который мы с Мишей Петровым бегали ловить корзиной рыбу.

Конечно, при таком способе транспортировки леса множество бревен не доплывали до места назначения. Некоторые бревна тонули, устилали дно, многие застревали на мелкотке, оставались на берегу при резком падении уровня воды, а также намертво прибивались в подтопленному кустарнику на крутых поворотах русла.

Удить рыбу меня научил завербованный откуда-то в леспромхоз Паша Уткин. Он жил с семьей в соседнем доме у одинокой Елизаветы Яковлевны Грибковой. По весне Паша ходил на Меру с удочками. Этим делом он очень увлекался. Но одному ходить скучно, и он решил приучить к рыбалке меня, как он угадал, любознательного мальчишку.

Паша дал мне свою удочку, научил насаживать червя, забрасывать подальше леску, выжидать настоящую поклевку и делать подсечку.

В первый выход я ничего не наловил, ни одной рыбки. А разбудил Паша меня рано, до зари. Шагали к бочагам по росяной траве. Я вымок с ног до головы, озяб. Паше что-то попадалось, а у меня ни одной поклевки.

Однако, неудача не оттолкнула меня, я больше загорелся желанием ужения. В библиотеке брал книжечки про рыбалку. Паша хвалил меня. Бывало, сойдемся и одна у нас тема разговора – скоро весна, надо готовить удочки, уж мы половим рыбки.

По насту я ходил в лес, в чащобу. В сплетении разных пород деревьев находил высокие тонкие березки, из них делал удилища. Обстрогаю, комелек заострю – втыкать в землю – и оставлю на солнце сушиться. Чем длиннее удилище, тем дальше заброшу леску, достану до середины бочага.

Через год Паша снялся с квартиры, уехал, наверное, кончилась вербовка. Но я уже хорошо овладел ужением. Ловил все больше плотвичек, окуней, ершей. Поймаешь штук двадцать и бежишь радостный домой.

В качестве наживки использовал дождевого червя. Однажды в перепревшем навозе рухнувшей конюшни наткнулся на россыпь мелконьких червей, кишмя кишели. В руке они источали желтый пахучий сок, извивались, стараясь вырваться. Я сразу сообразил, рыба издали их учует и будет заглатывать. И верно, клев на червяка-навозника пошел отличный, особенно клевали окуни.

Еще ловил на ручейника – эту наживку мне паша подсказал. Ручейника можно было насобирать в нашем ручейке на корягах. Зайдешь по колени в воду, выворотишь сгнивший пенек и собирай. Они сидят в крошечных склеенных домиках, прицепившись к коряге. Бросаешь в банку с водой, а чтобы не испортились, не задохнулись до утра, воду меняешь. Чем свежее ручейник, тем для рыбы аппетитнее, клев идет веселее.

Однажды открыл для себя еще одну насадку – короеда. На окраине Самыловки лежали сосновые бревна, целый штабель. Сосны на болоте спилили, вывезли малую часть, а остальные так и остались там гнить.

Выйдя из леса с грибной корзиной, присел я как-то на штабель отдохнуть, отколупнул ножом отставшую кору и увидел этих самых короедов – белые, ребристые, с черными головками. Проделав по поверхности древесины бороздки, они лежали, чуть шевеля заточенными головками.

Короедов я решил попробовать в качестве наживки. Неплохо получилось. Правда, рыба клевала редко, но крупная.

По берегу Меры хаживал и просто так, прельщаясь ее крутыми излуками, плеском вспугнутых щук, склоненными к воде ивами, травяным разнообразием. Иногда спускался в русло и шел по воде, по скрипучему камешнику. Пели в кустах сойки, курлыкали в вышине пролетающие к болоту журавли. Я шел и думал о вечности жизни, об ускользающей, сполна не осознанной красоте, о любви далекой и прекрасной.

Купаться мы приходили на Меру ватагой. Неизменно выбирали один и тот же бочаг – глубокий, с тремя обрывистыми уступами. Съюзишь по глине, встанешь с трепетом, вздохнешь глубоко и головой в темную глубь. Пронзит прохлада щуплое тельце, выскочишь, заверещишь от восторга. Ну что за купания случались! Бежишь домой, словно заново родился.

Повзрослев, я все чаще задумывался – пройти бы Меру от истока – а брала она начало из болотца возле деревни Медведевка, в трех километрах от Воронья – до устья. Впадала речка в Волгу под Кинешмой в двух километрах от деревни Воробъецово, стоящей на берегу, в которой жила моя сестра Тоня.

Это желание пройти реку берегом особенно заняло меня, когда я уже стал печататься, выпускать книги, к тому же в то время мне удалось прочесть тоненькую книжицу замечательного писателя-натуралиста Василия Михайловича Пескова «Речка моего детства». Он прошел свою воронежскую речку от истока до устья. Шел несколько суток, все записывал, ночевал в стогах, в лесу на лапнике. Замечательная получилась книжка – емкая, увлекательная.

Вот и мне бы пройти, записать, рассказать в такой форме об увиденном и услышанном. К сожалению, планы не сбылись. Время круто изменило свой ход. Мелочные интересы взяли верх над основополагающими ориентирами народной жизни.

Иногда я приезжаю на берег родной речки. Пройдусь в верх, потом вниз. перейду некогда полноводное русло. Где ты, Мера? Куда подевалось твое журчание, твой голос чистый? Где твои ворчливые повороты? Где бочаги, кишащие разнообразной жизнью? Речка обмелела, сузилась, словно бы спряталась, в осоковых зарослях едва угадывается робкое течение. Ее словно бы и нет. И деревень по берегам нет, и поля заросли, не возделываются, и народа не видно. Но зато прорезаны тягачами глубокие колеи вдоль и поперек пашни, и облысенные холмы далеко светятся желтыми срезами пеньков. Лесные массивы давно спилены, но остались островки хвойников, вот их и добивают оборотистые потребители современной жизни.
Андреевская канава
Она соединяла моссевское клюквенное болото с речкой Мерой, протяженность ее около двух километров. Между болотом и рекой напрямик тянулась довольно глубокая лощина, отлогие берега которой полонили низкосортные породы деревьев – ольха, осина, ивняк, черемушник.

Можно предположить, что в далекие времена лощина подтоплялась вешней водой, да и в дождливое лето зачастую тоже представляла собой препятствие для жителей деревень. Избыточные болотные воды стекали во всю ширину лощины в Меру.

Сто лет назад, а может и двести, крестьяне на сходе и решили прокопать от болота к реке канаву, то есть проделать в лощине русло для своевременного сброса воды из болота. Все было рассчитано с умом. Вода потекла направленно, лощина подсохла и пригодилась для сенокоса, в наиболее узком ее месте был сооружен на сваях высокий мост и жители получили возможность ездить на гужевом транспорте в Воронье, Судиславль, Галич в любое время.

Я помню тот старый мост на высоких сваях. Он был построен на закрайке болота по дороге от Воронья к Мосееву. Проходил этим мостом, держась за руку матери. Сквозь щелястый настил поблескивала внизу черная вода, квакали лягушки. Мать придерживалась за расшатанные перила.

Со временем мост так обветшал, что по нему опасно было проезжать даже на лошади. И тогда построили мост в другом месте, ниже по направлению нашей деревни Самыловка.

По весне и осени нам, школьникам, пройти этим мостом, миновать склон к мосту было чистое мученье. Все размято, разутюжено тракторами и машинами. Сапоги увязали в грязь, насилу вытащишь. И все равно я любил остановиться у канавы, полюбоваться течением. Надо же, думал я. что сделали люди, какую глубокую канаву прорыли лопатами.

Весной канава, ближе к мосеевскому мосту, разливалась на полкилометра. Весь сенокосный луг затоплялся. И вот на эту мелкотку, глубиной до колен, пригреваемую солнцем, из Меры заплывали метать икру щуки. Они подплывали к самому берегу, в своей единственной за год природной страсти теряли бдительность, осторожность – блаженствовали. Плескались.

С деревень и из Воронья сходились охотники, выслеживали нерестящихся рыб и стреляли. Случалось, убивали щук до метра и более. В 50-х годах, видимо, запрещающих законов не существовало. Да и сам я, помнится, выследил щучку, выстрелил и с ликованием бросился в воду – щучка в два вершка всплыла вверх брюшком.

На пригревистую воду разлива опускались для отдыха и кормежки утиные стаи. Корма на мелкотке хватало всякого вдосталь. Как-то рано утром – солнце только взошло – я пришел с ружьем к разливу канавы. Окинув взором светящуюся под солнцем водную гладь, аж оторопел – ближе к противоположному берегу плавало огромное количество уток – может, сотня, а может и две. Они опускали в воду головы, нащупывали что-то съестное, другие оглаживали клювами перья, третьи просто дремали.

Стрелять бесполезно – далеко. И я решил пройти старым мостом, обогнуть разлив, подкрасться к стае по заросшему мелколесьем противоположному берегу.

Шел тихо, по зарослям продираться не просто, к тому же мешали идти какие-то полусгнившие коряги, вывороченные пни с разлапистыми корнями. Может быть, думал я, это стащили сюда их во времена расчистки канавы и вот гниют до сих пор.

Наконец я миновал заросли, впереди светлый прогал. Пригнув голову, взглянул на разлив. Утки спокойно плавали. Некоторые парочки жались к самому берегу. Впереди у воды торчал плотный ивовый куст. Я упал на колени, а затем и вовсе лег на живот и пополз, маскируясь кустом. Фуфайка тотчас промокла, живот охватило холодом, но я не обращал на это внимания. Все мое внимание устремлялось к утиной парочке – утка и селезень плавно покачивались у куста. Я полз все ближе, чтобы дробь достала наверняка. Успел заметить: утки, что подальше, встревожились, подняли головы. Медлить уже нельзя, чуть приподнявшись, я прицелился по парочке у куста. Грянул выстрел, дымный порох затмил обзор. Но все-таки увидел, что утка с селезнем вместе со стаей поднялись. И вдруг с высот в 10-12 метров селезень плюхнулся в воду. Я возликовал: будет нам сегодня суп с утятиной. Вскочил, побежал к барахтающемуся селезню. Но вдруг в пяти метрах от меня селезень усиленно забил крыльями, оторвался от воды и полетел вслед за стаей.

Я стоял обескураженный, с меня текло, но холода не чувствовал. Ах, какая это была досада! Прошла прорва годов с того зоревого утра, а видится все, как если бы это было вчера. Стоял растерянный, слезы навертывались – мог бы порадовать домашних, похвалили бы меня, да вот сорвалось.

Вода постепенно уходила, разлив суживался. Канава приобретала обычные очертания.

Отнерестившиеся щуки возвращались в Меру, но еще обитали в протоках щурята. Корма им тут хватало – лягушата, улиты, плотвички. Иные щучки оставались тут на все лето, заплывали в бочаги впадающего в андреевскую канаву безымянного самыловского ручья.

По майской мелкотке я устанавливал в канаве самолично сплетенную из ивовых прутьев вершу. В одном месте стенки канавы настолько обвалились, что можно было ставить вершу прямо на дно. Она перегораживала входным обручем все русло, поток воды шел в вершу и попадающие в него щурята невольно увлекались в самую узкую хвостовую часть и застревали. Я приходил, выволакивал вершу на сушу, ставил на попа и вытряхивал уже безжизненных рыбешек.

Вот такой я рос добытчик. Видел, как бьется мама со своей оравой, стараясь накормить, и горел желанием как-то помочь ей.

В 60-м году я покинул родную деревню, уехал в Кострому учиться. Изредка наезжая и проходя по «бетонке», протянутой мимо Самыловки к ракетной площадке, всегда останавливался у андреевской канавы. Завораживало ее медленное течение, отблеск черной воды, подтопленный тростник покачивался, пахло болотной прелью.

В один из приездов канаву я не узнал. Ее и не было – зиял черный глубокий кювет, по сторонам оплывшие гребни. По дну кювета бежала струйка воды. Оказывается, по канаве прошелся экскаватор. Он разрыл ее, расширил, углубил на два метра. Это сделали с целью осушения болота, чтобы добывать из него торф для удобрения полей. В то время шло повальное увлечение торфоразработками. Но торф оказался непригодным по химическому составу, он бы на культурные растения действовал угнетающе.

Бездумное осушение принесло непоправимый вред – загублено прекрасное клюквенное болото, не стало удобного щучьего нерестилища, исчезло место отдыха перелетных водоплавающих птиц.
Грибы
Грибник я подрастал заядлый. Первые мои знакомства с грибами, первые приметы их произрастания я усваивал в пять-шесть лет, пробегая задворками вокруг деревни. Возле обрушенных овинных ям и погребов набирали силу осины и березки. Кой-где стояли березы в обхват по пять-шесть кряду. Вероятно, когда-то тут стояли дома. Иногда среди берез ютились молодые елочки и даже можжевельник.

Вот среди этой древесной поросли, прямо за огородами, находил я грибное разнообразие, и в подоле рубахи тащил домой показать маме.

Помню первый раз набрал среди осинок, росших на овинной «ладони» - площадке, где некогда обмолачивали цепами снопы – каких-то красивеньких с розовыми шляпками грибов – с десяток. Еще два таких же на длинной ножке с коричневатыми головками. Мама ахнула, поцеловала в голову: - Вот эти красные – боровики, а эти два – серые, иначе подберезовики. Они хорошие, вкусные, их бери.

Обрадованный похвалой, я бегал каждый день по заросшим кустами огумнам, искал поживу. Наткнулся в ивняке на приземистые с воронкообразными шляпками грибки, все одного фасона, но различающиеся расцветкой - желтые, зеленые, оранжевые.

- Это сыроеги, - сказала мама. – Их хоть жарь, хоть соли. Они не горькие, еще называют сыроежки, значит, сырые ешь, не отравишься.

В другой раз среди старых берез между взбугренных корней заметил я вспученные округлые бугорки. Один бугорок треснул, раздвоился, из земли пробивалось что-то белое. Я разгреб землю и увидел незнакомый мне гриб, тоже воронкообразный с въевшимися в белую мякоть песчинками. Я принялся разгребать другие бугорки, и точно, под тонким слоем мусора таились такие же округлые запачканные землей грибы. Насобирал десятка полтора и скорее домой, к маме.

- Да это же сухары, вкусные соленые! – сказала она с восторгом. – Ну и Василек, прохиндеюшка ты мой!..

Это первое лето я частенько радовал маму, не уходя за деревню. Приносил ей и опят, и попутников, и волнушек, и даже однажды нашел два белых гриба. И еще среди валежника возле амбара возле полутораметровых елочек увидел как-то диковинную картину – горделиво стоят три гриба-красавца, высокие ножки в белой бахроме, ярко-красные шляпы помечены кремовыми пятнышками. Вот, думаю, грибы так грибы, самые редкие, самые хорошие, похвалит меня мама.

Вбежал на крыльцо, показываю. – Эго, - удивленно протянула она. – И мухоморов нашел. Да это же мухоморы. Слышишь – мухо-моры. Мух морить. Но все равно молодец. Мух-то у нас полно развелось. Сейчас я поставлю их на блюде в печку, они разморятся, подслащу и на подоконник. Вот и пусть пьют, а то надоели, целый рой.

И верно, мухи начали падать вверх лапками. Я брал совок, веник и подметал их с лавок и полу.

Уже следующим летом я стал совершать самостоятельные выходы за грибами в близрасположенную березовую рощу. Стоит перейти ручей, сенокосную лужайку, и вот они березовые грядки, перемежаемые молодым реденьким ельником.

В этот березнячок стремились попасть все деревенские – в нем обычно грибное изобилие, да и рядом, для занятых делами крестьян это очень важно.

Заразившись грибным нетерпением, я не ленился. Вставал пораньше, на заре. Корзина у меня вместительная, залатанная – большие дыры заделывал свежими прутьями. Одеваю резиновые сапоги, какую-то засаленную куртку и скорее, скорее в заветное местечко.

Удача меня не покидала. Набивал корзину под самую ручку – в основном боровики, потом узнал точнее – подосиновики, серые – подберезовики, немного белых и много сыроежек, попутников. Когда пойдет слой лисичек – все их набирали, под нависшими ветками целая желтая россыпь.

Наполнишь корзину – вроде и устал. Как дотащить? Придумал, сообразил – на плече легче. Подойдешь к молодой березке, срежешь гибкую ветку, просунешь под дужку корзины и на плечо – совсем другое дело. Вот уж и дом рядом.

Голод – не тетка. Скорей бы заморить червячка. Дома – никого. Кто на сенокосе, кто на ферме, брат пасет стадо. Но печь протоплена. Достаю картошку, отваренные грибы в блюде. Хлеб – не ахти, но есть можно. Похватаю этих самых ходовых в нашем доме харчей, и на крыльцо разбирать корзину. Что пойдет на жарение, что на сушку, что в замочку на соление. Всегда разбирал грибы сам, интересно было вспомнить: этого царька нашарил под елкой, а этого покусанного белкой крепыша насилу извлек, чтобы не поломать корень, из-под валежника.

Взрослея, я расширял территорию грибного досмотра. Уходил все дальше, забирался в самые глухие местечки. Примечал места произрастания разных пород грибов. И открывал все новые и новые особи.

Не брал валуи, считал за поганки. Стал собирать после наставления матери – отличное соленье, надо только умело подготовить к засолке.

Как-то в березово-ивовом мелколесье, в густой траве наткнулся на выводок каких-то желтых на длинной ножке грибов. Шляпка в бахроме, ровная, маслянистая. Срезал один, через какие-то минуты срез посинел. Полизал выделившийся сок – горечи нет. И решил собрать. Еще нашел несколько выводков. Корзина наполнилась.

Шел домой, думал: а вдруг поганки? Но мама, увидев наполненную корзину, обрадовалась:

- Да это же подгрузки. Они теперь редко попадаются. Где нашел? Собирай их и замачивай в кадку. Они все хорошие, червь их не точит. Зимой все уйдет.

Вот также с помощью мамы открыл я для себя чернушки. Впоследствии узнал правильное название – черный груздь. Они вырастали в самых неожиданных местах: в ольховнике, по краям когда-то вырытых ям и даже на дне самой ямы. Чернушки тяжелые, мякоть плотная, с красивой лицевой поверхностью – шляпка в концентрических зеленовато-бурых кольцах. Этот гриб горький, вымачивание требуется основательное.

Как не сказать об опятах. В юные годы я их не очень любил. Да и в самом деле, какие-то крохотные создания, собираешь, собираешь – в корзине плохо прибывает, да к тому же пугали: опятами легко отравиться. Но вот когда поумнел – опята стали, можно сказать, самыми любимыми из грибов. Особенно привлекали опята осенние – толстокоренные, всегда чистые, растут в основном на пнях, забираются вверх на два-три метра. Не раз приходилось сшибать их палкой.

Помнится, в конце 50-х лет грибов родилось очень много. На берегу Меры под Вороньем общество «Райпотребсоюза» устраивало грибоварню. Ловкие работницы занимались маринованием и солением закупаемых грибов.

В полдень я принес корзину отборных белых. Смотрю, в огромных чанах варятся рассортированные грибы. Пряный запах так и вскруживал голову. Приемщица взвесила мою корзину, похвалила, выдала какие-то деньги – сколько не помню. Но запомнилось разочарование – встал рано, обошел лучшие грибные места, отобрал самых крепеньких, молодых, и за это выдали ничтожные рубли. Нет уж, подумал, надо для дома заготавливать больше, все сгодится.

Как-то под вечер вбежал с улицы в сени. Мать солила вымокшие сухары. Я остановился, смотрел, что делает мама.

- А ты вот что, - сказала она мне. – Давай-ко учись солить-то. Мне все некогда. Сумеешь, дело не мудреное. Вот видишь, как я делаю: слой грибов, потом веточки укропа, чесночку покроши, а потом соли. Соображай, сколько соли-то посыпать. И знай, лучше чуть-чуть пересолить, чем не досолить, недосоленное соленье портится, да и вкус не тот.

С тех пор и стал я солить соление. Это считалось моим делом. Получалось хорошо. К обеду, к ужину принесу из сеней блюдо ароматных соленух. С картошкой – замечательная еда. Запомнились одобрения: - Ай да Васька! Ай да Васек! На все способный!..

Грибы нас здорово выручали. Особенно в первые послевоенные годы.

Март 2014 года.
Новоселье
Повесть-хроника
Рецензия
Если определять жанр рукописи, то, пожалуй, точнее всего так: «художественные очерки».

Это достойный жанр, имеющий прекрасные и давние традиции в русской прозе. Его, кажется, никогда не обозначают впрямую, но это не отменяет его существования на стыке художественной и документальной литературы. В лучших образцах этого жанра всегда есть энергия злободневности, желание свидетельствовать о жизни в ее истинном состоянии, в ее назревших потребностях, недостаточно осознанных обществом.

Рукопись В. Травкина вместила опыт, накопленный автором за годы практической работы в сельском хозяйстве. Но это, прежде всего, не какой-то «сельскохозяйственный», а человеческий опыт. Это опыт души внимательной, чуткой и памятливой. В этой рукописи не обсуждаются «проблемы»: одна, вторая, десятая, двадцать пятая... Проблемы как бы «растворены» в том, что видит, с чем сталкивается герой очерков, работник районного управления сельского хозяйства, во время своих командировок. Читатель волен сам обдумывать и формулировать эти проблемы; автор ненавязчив, хотя его герой и склоняется к каким-то практическим решениям и даже, возможно, чрезмерно на них надеется. Суть не в этих решениях и надеждах; суть - в самих картинах жизни, которые нам открываются, суть - в людях, в их разговорах и поступках, в ситуациях, в которых они оказываются. То есть, в самих фактах народной жизни.

Построена «повесть-хроника» просто: описаны три командировки героя в один и тот же колхоз. Это значит - встречи с одними и теми же людьми, возможность видеть, как изменяются они и их жизнь. Герой по имени Сергей – выпускник караваевского института - на протяжении повести выступает в роли районного уполномоченного. Но он - своеобразный уполномоченный, не «формалист», не «погоняла», не бездумный исполнитель полу­ченных указаний. Эти его качества специально не подчеркнуты, не видны хорошо. Между Сергеем и людьми, которых он должен «направлять», не чувствуется дистанции; он не «начальствует», не «давит» авторитетом районной власти, скорее он посредничает между этой властью и колхозными интересами. Всем своим поведением, разговорами, участием в колхозных работах Сергей как бы смягчает жесткость, категоричность, недостаточную гибкость инструкций и указаний. И чем дальше, тем больше осознает малую пользу этой категоричности, суровостя, «командного» стиля руководства. Но - повторяю, - это написано ненавязчиво, без полемического нажима, это все как бы само собой разумеется, само собой получается: такой человек, этот Сергей, такой характер... Сам из деревни, не успел еще «оторваться», умеет смотреть, видеть, умеет слушать, ему народный взгляд на вещи интересен и дорог. Потому-то и нет «дистанции», которая столь часто возникает в подобных случаях, потому что Сергей разделяет этот народный взгляд, из него исходит в своих выводах и решениях.

Это вовсе не значит, что в повести есть идеализация народной среды. Ничего похожего; есть другое - глубокое уважение к знаниям, к опыту русского крестьянина, трудолюбивого и хозяйственного. Одновременно - ясное сознание дурного, старого и приобретенного, боль от бесхозяй­ственности, нарастающего равнодушия, от безынициативности. Но сильнее всего – от того, что люди притерпелись к плохому, привыкли к своей несамостоятельности, к отведенному для них «шестку»: «Руководство за нас думает, а мы сдельщики». Вот так: были хозяева, стали сдельщики.

Руководство через «строгость», через взнуздывание осознается в повести как одно из простейших и самых неумных способов вести дело. «... Нелепо же брать дерой, строгостью, наказанием в хлеборобском деле!» - рассужда­ет тракторист Василий Иванович, - Строгость, сказал бы я, опасна. Ой, опасна! Хитрован выкрутится, ловкий из воды сухим выйдет, скользкий - выскользнет, бессовестный все переврет в свою пользу, и только честный страдать будет».

Вообще этот Василий Иванович говорит много серьезного и меткого. Может быть, как характер, он очерчен менее ярко, чем другие, но именно в нем воплощается крестьянское самосознание, которое справедливо кажется автору разумным и обнадеживающим.

«Кто он, этот Меньшов? - говорит Василий Иванович о председателе колхо­за. - Пришлый прохожий, повертится год, два и нет его. А здесь мой дед и прадед жизнь положили. Как ни верти, а думать отстранили, - сегодня мне наряд - дробить, а завтра куда пошлют - не знаю. Неужели мы только из-за рубля живем?».

Во время третьей командировки становится ясно, что дела в колхозе пойдут на лад. Произошла смена председателей, и вот уже Сергей готов отказаться от опостылевшей чиновничьей должности и быть в том колхозе агрономом. Новый председатель знаком ему еще по студенческой поре; вдвоем они что-нибудь да смогут, и мысли Василия Ивановича им пригодятся. Оплата труда механизаторов в зависимости от собранного урожая должна, по мысли Сергея, многое переменить в настроении колхозников, вернуть им в какой-то мере хозяйское чувство.

Конец повести можно счесть чрезмерно благополучным. Наверное, так и есть. Все образуется, и открываются перспективы. Однако, это благополучие не вызывает у меня большого внутреннего сопротивления. «Пусть так, - думаю я. - На что-то же нужно надеяться, а на «хороших людей» мы склонны надеяться всегда, во все времена, при всех обстоятельствах». Поэтому я предпочитаю надеяться, прежде всего, на этих «хороших людей», и лишь, во-вторых, на упомянутую выше оплату механизаторского труда... Несколько больший, чем нужно, упор на эту новую оплату сужает значение всего, что рассказано в повести, придает смыслу повести утилитарный характер. Впрочем, все содержание и умонастроение этой «командировочной хроники» успешно противостоит такому «сужению» и ему не подчиняется...

Крестьянские судьбы и характеры (Стукачев, Киселев, Филаретыч, Халезов и др.) несут в себе свой смысл и интерес. Особенно богата таким человеческим смыслом, психологическим содержанием «вторая командировка», где изображены поиски пропавшего Стукачева, его гибель и похороны. Некоторая эскизность характеров и «портретов» представляется мне оправданной. Таков жанр повествования. Большая или меньшая эскизность зависят, например, от того, насколько часто и по какому поводу сталкивается Сергей с тем или иным человеком. Надо признать, что в большинстве случаев даже эпизодические лица, - вроде веселого тракториста на железнодорожном переезде, - наделены автором живыми, индивидуальными чертами.

На мой взгляд, эта повесть – единственный в своем роде пример достаточно смелого, художественно-состоятельного обращения костромского писателя к темам и проблемам современной районной и сельской жизни. Причем един­ственный - за многие годы.

Конечно, очерки и статьи наших писателей на актуальные темы почти ежегодно появляются в периодике, но они, как правило, локальны по матери­алу и замыслу и касаются отдельных сторон жизни.

В.Травкин попытался воссоздать само состояние сегодняшней деревенской жизни, и в этом трудном, но достойном деле ему несомненно помогал (вдох­новлял!) опыт В.Овечкина, Ф. Абрамова, Ю. Черниченко, возможно, И. Васильева.

Опубликовать рукопись будет нелегко. Однако, издатели, на мой взгляд, должны заметить и оценить тот оптимизм, что несомненно есть в повести. Он прекрасно чувствуется в конце повести, он в полной мере присутствует в яркой сцене утреннего (в четыре часа утра) заседания колхозного партийного бюро.

Да, формального чинопочитания здесь нет. Ироническое отношение героя повести и автора к мастерам бумажного дела, к энтузиастам опеки и разноса оправданно. Народный, общественный интерес справедливо ставится автором выше чинопочитания; автору дороги герои, сохранившие достоинство и самостоятельность; положение послушных исполнителей, покорных «подчинен­ных» не устраивает не только их, но противоречит насущным потребностям сельского хозяйства, всей жизни.

Наша писательская организация вправе рекомендовать повесть Василия Травкина редакциям московских журналов, возможно, и издательству «Современник».

Эта повесть В.Травкина подтверждает, что автор ее переживает хорошую пору: может быть, настало время зрелости и полного самоопределения, человеческого и литературного. Я рад этому.

И.Дедков,

заместитель ответственного секретаря Костромской писательской организ
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   25

Похожие:

Страницы деревенской жизни iconО. В. Творогов Что же такое "Влесова книга"? по "Русская литература", 1988, №2
Деление на страницы сохранено. Номера страниц проставлены вверху страницы. (Как и в журнале)

Страницы деревенской жизни iconОт составителя
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconДайджест г орячие страницы украинской печати
«Літературна Україна», «День», «Донецкий кряж», «Дзеркало тижня», «Голос України», «Високий замок», «Крымская правда», «Чорноморські...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы жизни и творчества писателей,...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Літературна Україна», «День», «Донеччина», «Дзеркало тижня», «Голос України», «Високий замок», «Первая Крымская», «Чорноморські...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Донеччина», «День», «Дзеркало тижня», «Крымская правда», «Газета по-українськи», «Зоря Полтавщини», «Деснянська правда», «Високий...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Донеччина», «Голос України», «День», «Крымская правда», «Кримська світлиця», «Зоря Полтавщини»«Дзеркало тижня», «Високий замок»,...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест-портрет
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...






При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
h.120-bal.ru
..На главнуюПоиск