Новосибирский государственный университет






НазваниеНовосибирский государственный университет
страница1/18
Дата публикации09.02.2015
Размер3.03 Mb.
ТипДокументы
h.120-bal.ru > Философия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18


ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ

НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Кафедра философии

Философия

Материалы для выполнения учебных заданий
2-е издание,

исправленное и дополненное

Новосибирск

2006

УДК 1 (075)

ББК Ю.я 73-1

Ф 561


Философия: Материалы для выполнения учебных заданий. 2-е изд., испр. и доп. / Новосиб. гос. ун-т. Новосибирск, 2006. 194 с.

Пособие содержит статьи выдающихся философов, в которых обсуждаются проблемы специфики философии, философских оснований классической и неклассической науки, природы истины, а также феномена идеального. Материалы предназначены как для начального знакомства с философией студентов, приступающих к ее изучению, так и для глубокого самостоятельного размышления о базовых философских проблемах магистрантов и аспирантов, уже изучивших начала философии и готовящихся к сдаче кандидатского экзамена по философии истории и философии науки.
Составители:
д-р филос. наук, проф. С. С. Розова, д-р филос. наук, проф. Л. С. Сычева, канд. филос. наук О. Б. Соловьев, канд. филос. наук Н. П. Суханова


© Новосибирский государственный

университет, 2006

СОДЕРЖАНИЕ


Э. В. Ильенков 6

ПРОБЛЕМА ИДЕАЛЬНОГО 6

Н. И. Кузнецова, М. А. Розов 23

СОЗНАНИЕ И ПРОБЛЕМА ЧЕЛОВЕКА 23

М. К. Мамардашвили 33

КАК Я ПОНИМАЮ ФИЛОСОФИЮ 33

М. К. Мамардашвили 46

СОЗНАНИЕ КАК ФИЛОСОФСКАЯ ПРОБЛЕМА 46

Б. Рассел 68

ИСТОРИЯ ЗАПАДНОЙ ФИЛОСОФИИ 68

М. А. Розов 70

РАССУЖДЕНИЯ ОБ ИНТЕЛЛИГЕНТНОСТИ,
ИЛИ ПРОРОЧЕСТВО БАМ-ГРАНА 70

М. А. Розов 83

К МЕТОДОЛОГИИ АНАЛИЗА ФЕНОМЕНА ИДЕАЛЬНОГО 83

М. А. Розов 90

ФИЛОСОФИЯ И ПРОБЛЕМА СВОБОДЫ ЧЕЛОВЕКА 90

М. А. Розов 100

ПРОБЛЕМА ПРЕДМЕТА ФИЛОСОФИИ 100

(Методологические аспекты) 100

М. А. Розов 108

НЕКЛАССИЧЕСКАЯ НАУКА
И ПРОБЛЕМА ОБЪЕКТИВНОСТИ ЗНАНИЯ 108

М. А. Розов 123

ОБ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ ЗНАНИЙ К КУЛЬТУРЕ 123

Эпистемология и философия науки. 2004. Т. 1. № 1, с. 64–66 123

М. А. Розов 127

НАУКА КАК ТРАДИЦИЯ 127

В. С. Степин 166

НАУЧНОЕ ПОЗНАНИЕ
И ЦЕННОСТИ ТЕХНОГЕННОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ 166

С. Л. Франк 188

СМЫСЛ ЖИЗНИ 188

А. Эйнштейн 196

ПРИРОДА РЕАЛЬНОСТИ 196

К. Ясперс 199

ЧТО ТАКОЕ ФИЛОСОФИЯ 199


Э. В. Ильенков

ПРОБЛЕМА ИДЕАЛЬНОГО



Вопросы философии. 1979. № 6. С. 128–133, 135, 139, 139-140; № 7, С. 145, 146, 146-147, 154-155, 158
«Идеальное» или «идеальность» явлений – слишком важная ка­тегория, чтобы обращаться с нею бездумно и неосторожно, по­скольку именно с нею связано не только марксистское понимание сути идеализма, но даже и наименование его.

К идеалистическим учениям мы относим все те концепции в фи­лософии, которые в качестве исходного пункта объяснения истории и познания берут идеальное, как бы последнее ни расшифровыва­лось: как сознание или как воля, как мышление или как психика вообще, как «душа» или как «дух», как «ощущение» или как «твор­ческое начало» или же как «социально-организованный опыт».

Именно поэтому антиматериалистический лагерь в философии и именуется идеализмом, а не, скажем, «интеллектуализмом» или «психизмом», «волюнтаризмом» или «сознанизмом», – это уже част­ные спецификации, а не всеобщие определения идеализма вообще, в какой бы особенной форме он ни выступал. «Идеальное» тут пони­мается во всем его объеме, в качестве полной совокупности его воз­можных интерпретаций, как известных уже, так и могущих еще быть изобретенными.

Посему можно и нужно говорить, что сознание, например, «иде­ально», то есть относится к категории «идеальных» явлений, и ни в каком случае, ни в каком смысле или отношении, не материально. Но если вы скажете наоборот – скажете, что «идеальное» – это и есть сознание (психический образ, «понятие» и т. д.), то тем самым вы внесете недопустимую путаницу в выражение принципиальной разницы (противоположности) между идеальным и материальным вообще, в самое понятие «идеального». Ибо при таком переверты­вании понятие идеального превращается из продуманного теорети­ческого обозначения известной категории явлений просто-напросто название для некоторых из них. В силу этого вы всегда рискуете попасть впросак, рано или поздно в поле вашего зрения обязательно попадет новый, еще вам неизвестный вариант идеализма, не влеза­ющий в ваше слишком узкое, приноровленное к специальному слу­чаю определение «идеального». Куда вы такой новый вид идеализма отнесете? К материализму. Больше некуда. Или же будете вынуж­дены менять свое понимание «идеального» и «идеализма», подправ­лять его с таким расчетом, чтобы избежать явных неувязок.

Иван есть человек, но человек не есть Иван. Именно поэтому ни в коем случае недопустимо определять общую категорию через опи­сание одного, хотя бы и типичного случая «идеальности».

Хлеб есть пища, и это несомненно. Но перевертывать эту истину не разрешает даже школьная логика, и фраза «пища есть хлеб» в качестве верного определения «пища» уже никуда не годится, она может показаться верной лишь тому, кто никакой другой пищи, кроме хлеба, не пробовал.

Поэтому-то мы и обязаны определить категорию «идеального» в ее всеобщем виде, а не через указание на его особенную разновид­ность, точно так же, как понятие «материи» не раскрывается путем перечисления известных нам на сегодняшний день естественнонауч­ных представлений о материи.

Между тем такой способ рассуждения об «идеальном» можно встретить на каждом шагу, слишком часто понятие «идеального» по­нимается как простой (а стало быть, и излишний) синоним других явлений, и именно тех, которые в философии как раз через понятие «идеального» теоретически и определяются. Прежде всего и чаще всего это явления сознания, феномены сознания. Вот типичный об­разчик такого выворачивания наизнанку верной истины: «Помимо и вне сознания идеальные явления существовать не могут, и все про­чие явления материи материальны» [1, с. 78]. «Помимо и вне сознания» су­ществуют, однако, такие явления, как бессознательные («подсозна­тельные») мотивы сознательных действий. Оставаясь верным эле­ментарной логике, наш автор будет вынужден отнести их в разряд материальных явлений, ибо «все прочие явления материи матери­альны». А мыслители, которые кладут эту категорию в основание своих концепций – Эдуард Гартман, Зигмунд Фрейд, Артур Кёстлер и им подобные, – с той же логической неумолимостью будут возведены в ранг материалистов.

Если вы определяете сознание как «идеальное», то на законный вопрос: а что вы при этом понимаете под «идеальным»? – отвечать фразой «идеальное есть сознание», «есть феномен (или характерис­тика) сознания» уже никак нельзя.

И. С. Нарский не одинок. Вот еще пример: «Идеальное – это ак­туализированная для личности информация, это способность личнос­ти иметь информацию в чистом виде и оперировать ею... Идеальное – это психическое явление (хотя далеко не всякое психическое яв­ление может быть обозначено (! – Э. И.) как идеальное); а по­скольку идеальное представлено всегда только в сознательных состо­яниях отдельной личности... идеальное есть сугубо личностное явле­ние, реализуемое мозговым нейродинамическим процессом опреде­ленного типа (пока еще крайне слабо исследованного)» [2, с. 187, 188, 189].

Очень хорошо. Сказано прямо – из всех «психических» явлений к «идеальным» можно и нужно относить только те, которые пред­ставляют собою «сознательные состояния отдельной личности». Само собой понятно, что «все прочие» психические явления неизбежно попадают (как у И. С. Нарского) в разряд явлений материальных. «...Определение идеального, – утверждает Д. И. Дубровский, – не зависимо от категории истинности, так как ложная мысль тоже есть не материальное, а идеальное явление» [2, с. 188].

Философию как науку никогда особенно не интересовала «лич­ностная обращенность мозговых нейродинамических процессов» [Там же], и если понимать «идеальное» в смысле Д. И. Дубровского, то эта ка­тегория в философии использовалась исключительно по недоразуме­нию, как результат разнообразных, но одинаково незаконных и не­допустимо расширительных, либо недопустимо суженных употребле­ний словечка «идеальное».

Естественно, что такая (в данном случае физиологическая) ди­версия в область науки не может принести никаких плодов, кроме произвольного переименования известных данной науке явлений, кроме споров о номенклатуре.

Хорошо известно, что теоретическая разработка категории «иде­ального» в философии была вызвана необходимостью установить, а затем и понять как раз то самое различие, которое, по Д. И. Дуб­ровскому, «для характеристики идеального безразлично» – различие и даже противоположность между мимолетными психическими состояниями отдельной личности, совершенно индивидуальными и не имеющими никакого всеобщего значения для другой личности, и всеобщими и необходимыми и в силу этого объективными формами знания и познания человеком существующей независимо от него действительности (как бы последняя потом ни истолковывалась – как природа или как Абсолютная Идея, как материя или как бо­жественное мышление). И уже только на почве этого важнейшего различения разыгрывается вся тысячелетняя баталия между матери­ализмом и идеализмом, совершается их принципиально непримири­мый спор. Проблема идеальности всегда была аспектом проблемы объективности («истинности») знания, то есть проблемой тех, и именно тех форм знания, которые обусловливаются и объясняются не капризами личностной психофизиологии, а чем-то гораздо более серьезным, чем-то стоящим над индивидуальной психикой и совер­шенно от нее не зависящим. Например, математические истины, ло­гические категории, нравственные императивы и идеи правосозна­ния, то бишь «вещи», имеющие принудительное значение для любой психики и силу ограничивать ее индивидуальные капризы.

Вот эта-то своеобразная категория явлений, обладающих особого рода объективностью, то есть совершенно очевидной независимостью от индивида с его телом и «душой», принципиально отличающейся от объективности чувственно воспринимаемых индивидом единичных вещей, и была когда-то «обозначена» философией как идеальность этих явлений, как идеальное вообще. В этом смысле идеальное (то, что относится к миру «идей») фигурирует уже у Платона, которому человечество и обязано как выделением этого круга явлений в осо­бую категорию, так и ее названием. «Идеи» Платона – это не прос­то любые состояния человеческой «души» («психики»), это непре­менно универсальные, общезначимые образы-схемы, явно противо­стоящие отдельной «душе» и управляемому ею человеческому телу как обязательный для каждой «души» закон, с требованиями коего каждый индивид с детства вынужден считаться куда более осмотри­тельно, нежели с требованиями своего собственного единичного тела, с его мимолетными и случайными состояниями.

Как бы сам Платон ни толковал далее происхождение этих без­личных всеобщих прообразов-схем всех многообразно варьирующих единичных состояний «души», выделил он их в особую категорию совершенно справедливо, на бесспорно фактическом основании, ибо все это всеобщие нормы той культуры, внутри которой просыпается к сознательной жизни отдельный индивид и требования которой он вынужден усваивать как обязательный для себя закон своей собст­венной жизнедеятельности. Это и нормы бытовой культуры, и грам­матически-синтаксические нормы языка, на котором он учится гово­рить, и законы государства, в котором он родился, и нормы мышле­ния о вещах окружающего его с детства мира, и т. д. и т. п. Все эти нормативные схемы он должен усваивать как некоторую явно от­личную от него самого (и от его собственного мозга, разумеется) особую «действительность», в самой себе к тому же строго организо­ванную... Выделив явления этой особой действительности, неведомой животному и человеку в первобытно-естественном состоянии, в спе­циальную категорию, Платон и поставил перед человечеством ре­альную – и очень нелегкую – проблему «природы» этих своеобраз­ных явлений, природы мира «идей», идеального мира, которая не имеет ничего общего с проблемой устройства человеческого тела, тем более – устройства одного из органов этого тела, устройства мозга... Это просто-напросто не та проблема, не тот круг явлений, который интересует физиологов, как современных Платону, так и нынешних.

Правда, позднее и именно в русле однобокого эмпиризма (Локк, Беркли, Юм и их наследники) словечко «идея» и производное от него прилагательное «идеальное» опять превратились в простое со­бирательное название для любого психического феномена, для лю­бого, хотя бы мимолетного, психического состояния отдельной «ду­ши», и это словоупотребление тоже приобрело силу достаточно устойчивой традиции, дожившей, как мы видим, и до наших дней. Но это было связано как раз с тем, что узкоэмпирическая традиция в философии просто-напросто устраняет реальную проблему, выдви­нутую Платоном, не понимая ее действительной сути и просто от­махиваясь от нее как от беспочвенной выдумки. Поэтому и словечко «идеальное» значит тут: существующее «не на самом деле», а только в воображении, только в виде психического состояния отдельной личности.

Эта – и терминологическая и теоретическая – позиция крепко связана с тем представлением, будто «на самом деле» существуют лишь отдельные, единичные чувственно воспринимаемые «вещи», а всякое всеобщее есть лишь фантом воображения, лишь психической (либо психофизиологический) феномен, и оправдано лишь по­стольку, поскольку оно снова повторяется во многих (или даже во всех) фактах восприятия единичных вещей единичным же индивидом и воспринимается этим индивидом как некоторое «сходство» многих чувственно воспринимаемых вещей, как тождество пережи­ваемых отдельной личностью своих собственных психических состо­яний...

Тупики, в которые заводит философию эта немудреная позиция, хорошо известны каждому, кто хоть сколько-нибудь знаком с крити­кой однобокого эмпиризма представителями немецкой классической философии, и потому нет нужды эту критику воспроизводить. Отме­тим, однако, то обстоятельство, что интересы критики этого взгляда по существу, а вовсе не терминологические капризы вынудили Канта, Фихте, Шеллинга и Гегеля отвергнуть эмпирическое толко­вание «идеального» и обратиться к специально-теоретическому ана­лизу этого важнейшего понятия. Дело в том, что простое отождест­вление «идеального» с «психическим вообще», обычное для XVII–XVIII веков, не давало возможности даже просто четко сфор­мулировать специально философскую проблему, нащупанную уже Платоном, – проблему объективности всеобщего, объективности все­общих (теоретических) определений действительности, то есть при­роду факта их абсолютной независимости от человека и челове­чества, от специального устройства человеческого организма, его мозга и его психики с ее индивидуально-мимолетными состояни­ями, – иначе говоря, проблему истинности всеобщего, понимаемого как закон, остающийся инвариантным во всех многообразных изме­нениях «психических состояний» и не только «отдельной личности», а и целых духовных формаций, эпох и народов.

Собственно, только здесь проблема «идеального» и была постав­лена во всем ее действительном объеме и во всей ее диалектической остроте, как проблема отношения идеального вообще к материаль­ному вообще. Пока под «идеальным» понимается все то и только то, что имеет место в индивидуальной психике, в индивидуальном со­знании, в голове отдельного индивида, а все остальное относится в рубрику «материального» (этого требует элементарная логика), к царству «материальных явлений», к коему принадлежат солнце и звезды, горы и реки, атомы, химические элементы и все прочие чис­то природные явления, эта классификация вынуждена относить к этому миру явлений и все вещественно зафиксированные (опредмеченные) формы общественного сознания, все исторически сложивши­еся и социально узаконенные представления людей о действитель­ном мире, об объективной реальности.

Книга, статуя, икона, чертеж, золотая монета, царская корона, знамя, театральное зрелище и организующий его драматический сю­жет – все это предметы и существующие, конечно же, вне индиви­дуальной головы и воспринимаемые этой головой (сотнями таких го­лов) как внешние, чувственно созерцаемые, телесно осязаемые «объ­екты». Однако, если вы на этом основании отнесете, скажем, «Лебе­диное озеро» или «Короля Лира» в разряд материальных явлений, вы совершите принципиальную философско-теоретическую ошибку. Театральное представление – это именно представление. В самом точном и строгом смысле этого слова, в том смысле, что в нем пред­ставлено нечто иное, нечто другое. Но что именно? «Мозговые нейродинамические процессы», совершившиеся когда-то в головах П. И. Чайковского и Вильяма Шекспира? «Мимолетные психические со­стояния отдельной личности» или «личностей» (режиссера и акте­ров)? Или что-то более существенное?

Гегель на этот вопрос ответил бы: «субстанциональное содержа­ние эпохи», то бишь духовная формация в ее существенной опреде­ленности. И такой ответ, несмотря на весь идеализм, лежащий в его основе, был бы гораздо вернее, глубже и, главное, ближе к материа­листическому взгляду на вещи, на природу тех своеобразных явле­ний, о которых тут идет речь, – о «вещах», в теле которых осязаемо представлено нечто другое, нежели они сами.

Что такое это «нечто», представленное в чувственно созерцаемом теле другой вещи (события, процесса и т. д.)?

С точки зрения последовательного материализма этим «нечто» может быть только другой материальный объект. Ибо с точки зрения последовательного материализма в мире вообще нет и не может быть ничего, кроме движущейся материи, кроме бесконечной сово­купности материальных тел, событий, процессов и состояний... Под «идеальностью» или «идеальным» материализм и обязан иметь в виду то очень своеобразное и строго фиксируемое соотношение между двумя (по крайней мере) материальными объектами (вещами, процессами, событиями, состояниями), внутри которого один мате­риальный объект, оставаясь самим собой, выступает в роли предста­вителя другого объекта, а еще точнее – всеобщей природы этого объекта, всеобщей формы и закономерности этого другого объекта, остающейся инвариантной во всех его изменениях, во всех его эм­пирически очевидных вариациях.

Несомненно, что «идеальное», понимаемое как всеобщая форма и закон существования и изменения многообразных, эмпирически чувственно данных человеку явлений, в своем «чистом виде» выяв­ляется и фиксируется только в исторически сложившихся формах духовной культуры, в социально значимых формах своего выраже­ния (своего «существования»), а не в виде «мимолетных состояний психики отдельной личности», как ее далее ни толкуй – спириту­алистически-бестелесно на манер Декарта или Фихте или же грубо-физикально, как «мозг», на манер Кабаниса или Бюхнера-Молешотта.

Вот эта-то сфера явлений, коллективно созидаемый людьми мир духовной культуры, внутри себя организованный и расчлененный мир исторически складывающихся и социально зафиксированных («узаконенных») всеобщих представлений людей о «реальном» мире, и противостоит индивидуальной психике как некоторый очень осо­бый и своеобразный мир, как «идеальный мир вообще», как «идеа­лизированный мир».

«Идеальное», понимаемое так, конечно же, не может уже быть представлено просто как многократно повторенная индивидуальная психика, так как оно «конституируется» в особую, «чувственно-сверхчувственную» реальность, в составе которой обнаруживается многое такое, чего в каждой индивидуальной психике, взятой по­рознь, нет и быть не может.

Тем не менее это мир представлений, а не действительный (мате­риальный) мир, как и каким он существует до, вне и независимо от человека и человечества. Это мир, каким он представлен в истори­чески сложившемся и исторически изменяющемся общественном (коллективном) сознании людей, в «коллективном» – безличном – «разуме», в исторически сложившихся формах выражения этого «разума», в частности в языке, в его словарном запасе, в его грам­матических и синтаксических схемах связывания слов. Но не только в языке, а и во всех других формах выражения общественно значи­мых представлений, во всех других формах представления, в том числе и в виде балетного представления, обходящегося, как из­вестно, без словесного текста.

Немецкая классическая философия потому-то и сделала огром­ный шаг вперед в научном уразумении природы «идеальности» (в ее действительном принципиальном противостоянии всему материаль­ному, в том числе и тому материальному органу человеческого тела, с помощью которого «идеализируется» реальный мир, то есть мозгу, заключенному в голове человека), что впервые после Платона пере­стала понимать «идеальность» столь узкопсихологически, как английский эмпиризм, и хорошо поняла, что идеальное вообще ни в коем случае не может быть сведено к простой сумме «психических состояний отдельных лиц» и тем самым истолковано просто как со­бирательное название для этих «состояний».

Эта мысль у Гегеля достаточно четко выражена в той форме, что «дух вообще» в полном объеме этого понятия – как «всеобщий дух», как «объективный дух», тем более как «абсолютный дух» – ни в коем случае не может быть ни представлен, ни понят как мно­гократно повторенная единичная «душа», то бишь «психика». И если проблема «идеальности» вообще совпадает с проблемой «духовного вообще», то «духовное» («идеальное») вообще противостоит «природ­ному» не как отдельная душа «всему остальному», а как некоторая куда более устойчивая и прочная реальность, сохраняющаяся не­смотря на то, что отдельные души возникают и исчезают, иногда оставляя в ней след, а иногда и бесследно, даже не коснувшись «иде­альности», «духа»!

Гегель поэтому и видит заслугу Платона перед философией в том, что тут «реальность духа, поскольку он противоположен при­роде, предстала в ее высшей правде, предстала именно организацией некоторого государства» [3, с. 200], а не организацией некоторой единичной души, психики отдельного лица, тем более отдельного мозга. (Заме­тим в скобках, что под «государством» Гегель, как и Платон, пони­мает в данном случае вовсе не только известную политически-пра­вовую организацию, не государство в современном смысле этого термина только, а всю вообще совокупность социальных установле­ний, регламентирующих жизнедеятельность индивида и в ее быто­вых, и в нравственных, и в интеллектуальных, и в эстетических проявлениях – словом, все то, что составляет своеобразную куль­туру «некоторого полиса», города-государства, – все то, что ныне называется культурой народа вообще или его «духовной культурой» в особенности, законы жизни данного полиса вообще. О «законах» в этом смысле и рассуждает платоновский Сократ. Это нужно иметь в виду, чтобы верно понять смысл гегелевской похвалы Платону.)

Но пока вопрос об отношении «идеального» к «реальному» пони­мается узкопсихологически, как вопрос об отношении отдельной души с ее состояниями «ко всему остальному», он попросту не мо­жет быть даже правильно и четко поставлен, не то что решен. Дело в том, что в разряд этого «всего остального», то бишь материального, реального, автоматически попадает уже другая такая же от­дельная «душа», более того, вся совокупность таких «душ», органи­зованная в некоторую единую духовную формацию, – духовная культура данного народа, государства или целой эпохи, ни в коем случае, даже в пределе, не могущая быть понятой в качестве мно­гократной «отдельной души». Ибо в данном случае очевидно, что «целое» не сводимо к сумме своих «составных частей», не есть прос­то многократно повторенная «составная часть». Замысловатая форма готического собора совсем непохожа на форму кирпича, из множест­ва которых он построен, – то же мы имеем и тут.

К тому же каждой отдельной душе уже другая такая же душа никогда и никоим образом непосредственно как «идеальное» и не дана; она противостоит ей лишь в виде совокупности своих осязае­мо-телесных, непосредственно материальных проявлений, хотя бы в виде жестов, мимики, слов или поступков, или в наше время еще и рисунков, осциллограмм, графически изображающих электрохими­ческую активность мозга. Но ведь это уже не «идеальное», а его внешнее телесное выражение, проявление, так сказать, «проекция» на материю, нечто «материальное». А собственно идеальное, со­гласно этому представлению, наличествует как таковое лишь в ин­троспекции, лишь в самонаблюдении «отдельной души», лишь как интимное психическое состояние одной-единственной и именно «мо­ей» личности. Потому-то для эмпиризма вообще роковой и принци­пиально неразрешимой оказывается уже пресловутая проблема «дру­гого Я» – «а есть ли оно вообще?». Последовательный эмпиризм по этой причине и не может до наших дней выкарабкаться из тупика солипсизма и вынужден принять эту глупейшую философскую уста­новку в качестве сознательно устанавливаемого принципа «методо­логического солипсизма» Рудольфа Карнапа и всех его, может быть, и не столь откровенных последователей.

Именно поэтому до конца проведенный эмпиризм наших дней (неопозитивизм) и объявил вопрос об отношении идеального вообще к материальному вообще, то есть единственно грамотно поставлен­ный вопрос, «псевдопроблемой». Да, на такой зыбкой почве, как «психические состояния отдельной личности», этот вопрос нельзя да­же поставить, нельзя даже вразумительно сформулировать... Невоз­можным становится и самое понятие «идеальное вообще» (как и «материальное вообще») – оно толкуется как «псевдопонятие», как понятие без «денотата», без предмета, как теоретическая фикция, как научно неопределимый мираж, как в лучшем случае терпимая гипотеза, как традиционный «оборот речи» или «модус языка»...

Своего сколько-нибудь четко очерченного теоретического содер­жания термин «идеальное» (как и «материальное») тем самым без остатка лишается. Он перестает быть обозначением определенной сферы (круга) явлений и становится применимым к любому явле­нию, поскольку это любое явление нами «осознается», «психически переживается», поскольку мы его видим, слышим, осязаем, обнюхи­ваем или облизываем... И это же – любое – явление мы вправе «обозначать как материальное», если мы «имеем в виду», что мы ви­дим его – именно что-то иное, нежели мы сами со своими психи­ческими состояниями, поскольку мы воспринимаем это явление «как нечто отличное от нас самих». С этой точки зрения «само по себе», то есть независимо от того, что мы имеем в виду», никакое явление нельзя относить ни к той, ни к другой категории. Любое явление «в одном отношении идеально, а в другом – материально», «в одном смысле материально, в другом – идеально».

И прежде всего сознание во всех его проявлениях. То оно идеаль­но, то оно материально. С какой стороны посмотреть. В одном смыс­ле и отношении – идеально, в другом смысле и отношении – мате­риально.

Послушаем одного из активных сторонников этой точки зрения.

«Сознание идеально и по форме и по содержанию, если иметь в виду, во-первых, его психическую форму, соотнесенную с познавае­мым (отражаемым) материальным содержанием (содержанием мате­риального мира как объекта отражения), и, во-вторых, сознаваемое содержание сознания...

Сознание материально и по форме и по содержанию, если иметь в виду другую пару из только что намеченных сопоставлений. Но, кроме того, сознание материально по форме и идеально по содержа­нию, в особенности если иметь в виду соотношение материальной формы в смысле нейрофизиологических процессов и психического содержания в смысле “внутреннего” мира субъекта.

Таким образом, многое зависит от того, что в том или ином слу­чае понимать под “формой” и под “содержанием”. Соответственно меняются значения “идеального” и “материального”...» [1, с. 74].

Понятия «идеального» и материального» при таком толковании перестают быть теоретическими категориями, выражающими две строго определенные категории объективно различающихся явлений, и становятся просто словечками, под которыми каждый раз можно «иметь в виду» то одно, то другое – смотря по обстоятельствам и в зависимости от того, «что понимать» под этими другими словечками. Конечно, если под словом «сознание» понимать не сознание, а нейрофизиологические процессы, то сознание оказывается «материаль­ным». А если под нейрофизиологическими процессами понимать со­знание, то эти процессы придется обозначать как насквозь идеаль­ное явление.<...>

Конечно же, говорить о каком-либо «идеальном» там, где нет че­ловека с его, человеческой, «головой», недопустимо и нелепо с точки зрения не только материализма Маркса, но и любого материализма, отдающего себе отчет в словах, которые он употребляет. Но это ни­как не значит, что «идеальное» находится в голове, в толще коры мозга, хотя без головы и без мозга оно не существует, и теоретикам, не понимающим этой разницы, надо напомнить и то бесспорное об­стоятельство, что без человека с его человеческой головой не су­ществует не только «идеальное», но и вся совокупность материаль­ных отношений производства. И даже сами производительные силы.

Когда теоретик пишет книгу – пером на бумаге или с помощью пишущей машинки, – он производит идеальный продукт, несмотря на то, что его работа фиксируется в виде чувственно осязаемых, зримых закорючек на этой бумаге. Он совершает духовный труд, и ни в коем случае не материальный. Когда живописец пишет карти­ну, он создает образ, а не оригинал. Когда чертит свой чертеж ин­женер, он тоже не создает еще никакого материального продукта, он тоже совершает лишь духовный труд и производит лишь идеальную, а не реальную машину. И разница тут заключается вовсе не в том, что создание материального продукта требует физических усилий, а создание идеального продукта – лишь «духовных». Ничего похоже­го. Любой скульптор скажет вам, что высечь статую из гранита, со­здать скульптурный образ, физически куда труднее, чем выткать ар­шин холста или пошить сюртук. Дирижер симфонического оркестра проливает пота не меньше, чем землекоп.

А разве создание материального продукта не требует от рабочего максимального напряжения сознания и воли? Требует, и тем боль­шего, чем меньше личного смысла имеет для него процесс труда и его продукт. Тем не менее одна категория людей совершает лишь духовный труд, создающий лишь идеальный продукт и изменяющий лишь общественное сознание людей, а другая категория людей со­здает продукт материальный, поскольку производит изменения в сфере их материального бытия.<...>

Поэтому-то Гегель и видит главное преимущество учения Пла­тона в том, что вопрос об отношении «духа» к «природе» здесь впер­вые был поставлен не на узкой базе отношений «индивидуальной души» ко «всему остальному», а на основе исследования отношения всеобщего (читай – общественно-коллективного) «мира идей» к «миру вещей».

С Платона поэтому и начинается традиция рассмотрения мира идей (отсюда, собственно, и понятие «идеального мира») как некото­рого устойчивого и внутри себя организованного мира законов, пра­вил и схем, в согласии с которыми осуществляется психическая дея­тельность отдельного лица, «индивидуальной души», как некоторой особой, надприродной и сверхприродной «объективной реальности», противостоящей каждому отдельному лицу и властно диктующей этому последнему способ его поведения в частных ситуациях. Непо­средственно такой «внешней» силой, определяющей индивида, вы­ступает «государство», охраняющее всю систему наличной духовной культуры, всю систему прав и обязанностей каждого гражданина.

Здесь в полумистической, полумифологической форме был четко зафиксирован вполне реальный факт зависимости психической (и не только психической) деятельности отдельного человека от той до не­го и совершенно независимо от него сложившейся системы культу­ры, внутри которой возникает и протекает «духовная жизнь» каждо­го отдельного человека, то есть работа человеческой головы. Вопрос об отношении «идеального» к «вещественно-материальному» и пред­ставал здесь как вопрос об отношении этих устойчивых форм (схем, стереотипов) культуры к миру «единичных вещей», к которым при­надлежат не только «внешние вещи», но и физическое тело самого человека.<...>

«Идеальность» вообще и есть в исторически сложившемся языке философии характеристика таких вещественно зафиксированных (объективированных, овеществленных, опредмеченных) образов об­щественно-человеческой культуры, то есть исторически сложивших­ся способов общественно-человеческой жизнедеятельности, противо­стоящих индивиду с его сознанием и волей как особая «сверхприрод­ная» объективная действительность, как особый предмет, сопоставимый с материальной действительностью, находящийся с нею в одном и том же пространстве (и именно поэтому часто с нею путаемый).

По этой причине, исключительно в интересах терминологической точности, бессмысленно применять это определение к сугубо инди­видуальным состояниям психики отдельного лица в данный момент. Последние со всеми их индивидуально-неповторимыми капризами и вариациями определяются практически бесконечным переплетением самых разнообразных факторов, вплоть до мимолетных состояний организма и особенностей его биохимических реакций (скажем, яв­лений аллергии или дальтонизма), а поэтому в плане общественно-человеческой культуры являются чисто случайными.<...>

Гегель исходит из того вполне очевидного факта, что для созна­ния отдельного индивида «реальным» и даже «грубо материальным», а вовсе не «идеальным» оказывается сначала вся та грандиозная ве­щественно зафиксированная духовная культура человеческого рода, внутри которой и посредством приобщения к которой этот индивид просыпается к «самосознанию». Она-то и противостоит индивиду как мышление предшествующих поколений, осуществленное («овещест­вленное», «опредмеченное», «отчужденное») в чувственно восприни­маемой «материи», в языке и в зрительно воспринимаемых образах, в книгах и статуях, в дереве и бронзе, в формах храмов и орудий труда, в конструкциях машин и государственных учреждениях, в схемах научных и нравственных систем и пр. и пр. Все эти предме­ты по своему существованию, по своему «наличному бытию» ве­щественны, «материальны», но по сущности своей, по происхожде­нию «идеальны», ибо в них воплощены коллективное мышление лю­дей, «всеобщий дух» человечества.<...>

И главная трудность, а потому и главная проблема философии заключается вовсе не в том, чтобы различить и противопоставить друг другу все то, что находится «в сознании отдельного лица», все­му, что находится вне этого индивидуального сознания (это практи­чески всегда нетрудно сделать), а в том, чтобы разграничить мир коллективно исповедуемых представлений, то есть весь социально-организованный мир духовной культуры, со всеми устойчивыми и вещественно-зафиксированными всеобщими схемами его структуры, его организации, и реальный – материальный мир, каким он су­ществует вне и помимо его выражения в этих социально-узаконен­ных формах «опыта», в объективных формах «духа».

Вот здесь-то, и только здесь, различение «идеального» и «реаль­ного» («материального») приобретает серьезный научный смысл.<...>

Подлинный материализм в понимании такого рода ситуаций и не мог состоять (не мог быть выражен) в определении «идеального» как того, что существует в сознании отдельного индивида, а «материаль­ного» как того, что существует вне этого сознания как чувственно воспринимаемая форма внешней вещи, как ее реальная телесная форма. Граница между тем и другим, между «материальным» и «идеальным», между «вещью в себе» и ее представлением в общест­венном сознании по этой линии проходить уже не могла, ибо в этом случае материализм оказывался совершенно беспомощным перед ли­цом той «коварной» диалектики, которую вскрыл в отношениях между «материальным» и «идеальным» Гегель (в частности в явле­ниях фетишизма всякого рода, начиная от религиозного, кончая то­варным фетишизмом, а далее – фетишизмом слова, языка, симво­ла, знака).

В самом деле, как икона или золотая монета, так и любое слово (термин или сочетание терминов) есть прежде всего существующая вне сознания индивида, любого индивида, и чувственно воспринима­емая им «вещь», обладающая вполне реальными телесными свойст­вами. По старой, принятой всеми, в том числе и Кантом, классифи­кации, все эти вещи явно входят в категорию «материального», ре­ального» с ничуть не меньшим правом и основанием, нежели камни или цветы, хлеб или бутылка вина, гильотина или типографский станок. «Идеальным» же называется в отличие от этих вещей их субъективный образ в индивидуальной голове, в индивидуальном со­знании. Не так ли?

Но тут сразу же и обнаруживается коварство такого различения, в полной мере выявившееся в размышлениях о тех же деньгах в по­литической экономии (Кант этого коварства не подозревал, посколь­ку с политэкономией был знаком явно плохо), в полной мере учтен­ное гегелевской школой, ее концепцией об «овеществлении», об «от­чуждении», об «опредмечивании» всеобщих представлений. В ре­зультате этого процесса, происходящего вполне стихийно, «за спи­ной индивидуального сознания», то есть вполне непреднамеренно, в виде «внешней вещи» индивиду противостоит здесь общее (то есть коллективно исповедуемое) представление людей, не имеющее абсо­лютно ничего похожего с той чувственно воспринимаемой телесной формой, в которой оно представлено.

Так, имя Петр по своей чувственно воспринимаемой телесной форме абсолютно непохоже на реального Петра, на человека, им обозначенного, и на тот чувственно представляемый образ Петра, который о нем имеют другие люди. (Никакого «изоморфизма», «го­моморфизма» и прочих «морфизмов» тут искать нечего. Нет их.) То же отношение существует между золотой монетой и теми благами, которые на нее можно купить, – теми благами (товарами), всеоб­щим представителем которых является монета или (позднее) купю­ра. Монета представляет не себя, а «другое» в том же самом смысле, в каком дипломат представляет не свою персону, а свою страну, его на то уполномочившую. Точно такое же отношение и между словом, словесным символом или знаком, равно как сочетанием таких зна­ков, и синтаксической схемой этого сочетания.

Вот это отношение представления (отношение репрезентация), в составе которого одна чувственно воспринимаемая вещь, оставаясь самой собою, исполняет роль или функцию представителя совсем другой вещи, а еще точнее, всеобщей природы этой другой вещи, то есть чего-то «другого», чувственно-телесно вовсе на нее не похоже­го, и тем самым обретает новый план существования, и получило в гегелевской терминологической традиции титул «идеальности».

Нетрудно понять, что это отнюдь не произвольный семантичес­кий каприз Гегеля и гегельянцев, а терминологическое обозначение очень важного, хотя Гегелем и не понятого до конца, фактического положения дел.<...>

Родившееся животное имеет перед собой внешний мир. Формы жизнедеятельности врождены ему вместе с морфологией его тела, и ему не требуется совершать особую деятельность по их «присвое­нию», оно нуждается лишь в управлении закодированными в нем формами поведения. Развитие состоит единственно в развитии ин­стинктов, врожденных ему реакций на вещи и ситуации. Среда лишь корректирует это развитие.

Совсем иное – человек. Родившееся дитя человеческое имеет пе­ред собой, вне себя не только внешний мир, но и колоссально слож­ную систему культуры, требующую от него таких «способов поведе­ния», которые генетически (морфологически) в его теле вообще ни­как не «закодированы», вообще никак не представлены. Здесь речь идет не о корректировании готовых схем поведения, а об усвоении таких способов жизнедеятельности, которые не имеют вообще ника­кого отношения к биологически необходимым формам реакции его организма на вещи и ситуации.

Это относится даже к тем «поведенческим актам», которые непо­средственно связаны с удовлетворением биологически врожденных потребностей: потребность в пище биологически закодирована в нем, но необходимость принимать пищу с помощью тарелки и ложки, но­жа и вилки, притом сидя на стуле за столом и т. д. и т. п. врождена ему так же мало, как и синтаксические формы того языка, на кото­ром он учится говорить. По отношению к морфологии тела человека это такие же чистые и такие же внешние условности, как и правила игры в шахматы. Это чистые формы внешнего (вне индивидуального тела существующего) мира, которые он только еще должен превра­тить в формы своей индивидуальной жизнедеятельности, в схемы и способы своей деятельности, чтобы стать человеком.

Вот этот-то мир форм общественно-человеческой жизнедеятель­ности и противостоит родившемуся человеку (точнее, биологическо­му организму вида Homo sapiens) как та ближайшая объективность, к которой он вынужден приспосабливать все свое «поведение», все отправления своего органического тела, тот объект, на присвоение которого взрослые и направляют всю его деятельность. Наличие это­го специфически человеческого объекта – мира вещей, созданных человеком для человека, стало быть, вещей, формы которых суть овеществленные формы человеческой деятельности (труда), а вовсе не от природы свойственные им формы, и есть условие сознания и воли. И никак не наоборот, не сознание и воля служат условием и предпосылкой этого своеобразного объекта, тем более – его «причи­ной».

Сознание и воля, возникающие в психике человеческого индиви­да, – это прямое следствие того факта, что ему противостоит (в ка­честве объекта его жизнедеятельности) не природа как таковая, а природа, преобразованная трудом предшествующих поколений, оформленная человеческим трудом, природа в формах человеческой жизнедеятельности.

Сознание и воля становятся необходимыми формами психики там и только там, где индивид оказывается вынужденным управлять сво­им собственным органическим телом, руководствуясь при этом не органическими (природными) потребностями этого тела, а требова­ниями, предъявляемыми ему извне, «правилами», принятыми в том обществе, в котором он родился. Только в этих условиях индивид и вынужден отличать «себя» от своего собственного органического те­ла. От рождения, через «гены», эти правила ему никак не передают­ся, они задаются ему извне, диктуются ему культурой, а не приро­дой. Только тут-то и появляется неведомое животному отношение к самому себе как к единичному представителю «другого». Человечес­кий индивид вынужден держать свои собственные действия под контролем «правил» и «схем», которые он должен усвоить как особый предмет, чтобы превратить их в правила и схемы жизнедеятельности своего собственного тела.

Вначале они противостоят ему именно как внешний предмет, как формы и отношения вещей, созданные и воссоздаваемые человечес­ким трудом. Усваивая предметы природы в формах, созданных и воссоздаваемых трудом людей, индивид впервые и становится чело­веком, становится представителем «рода», в то время как до этого он был лишь представителем биологического вида.

Наличие этого чисто социального наследования форм жизнедея­тельности – наследования таких ее форм, которые ни в коем случае не передаются через гены, через морфологию органического тела, а только через воспитание, только через приобщение к наличной культуре, только через процесс, в ходе которого органическое тело индивида превращается в полномочного представителя рода (то есть всей конкретной совокупности людей, связанных узами обществен­ных отношений), – наличие этого специфического отношения только и вызывает к жизни и сознание и волю как специфически челове­ческие формы психики.

Сознание, собственно, только и возникает там, где индивид ока­зывается вынужденным смотреть на самого себя как бы со стороны, как бы глазами другого человека, глазами всех других людей, толь­ко там, где он должен соразмерять свои индивидуальные действия с действиями другого человека, то есть только в рамках совместно осуществляемой жизнедеятельности. Только тут, собственно, требу­ется и воля как умение насильственно подчинять свои собственные влечения и побуждения некоторому закону, некоторому требованию, диктуемому вовсе не индивидуальной органикой собственного тела, а организацией «коллективного тела», коллектива, сложившегося во­круг некоторого общего дела.

Здесь-то, и только здесь, и возникает, собственно, идеальный план жизнедеятельности, неведомый животному. Сознание и воля не «причины» появления этого нового плана отношений индивида к внешнему миру, а только психические формы его выражения, ины­ми словами, его следствие. Причем не случайные, а необходимые формы его обнаружения, его выражения, его осуществления.

В более пространное рассмотрение сознания и воли (и их отноше­ния к «идеальности») мы входить не будем, тут уже начинается спе­циальная область психологии. Проблема же «идеальности» в ее об­щей форме, одинаково значимой и для психологии, и для лингвистики, для любой социально-исторической дисциплины, выходит, ес­тественно, за пределы психологии как таковой и должна рассматри­ваться независимо от подробностей чисто психологического (как и политико-экономического) плана.

Психология вынуждена исходить из того обстоятельства, что между индивидуальным сознанием и объективной реальностью нахо­дится такое «опосредующее звено», как исторически сложившаяся культура, выступающая как предпосылка и условие индивидуальной психики. Это и экономические и правовые формы отношений между людьми, сложившиеся формы быта, и формы языка и т. д. и т. п. Для индивидуальной психики (для сознания и воли индивида) эта культура непосредственно выступает как «система значений», «ове­ществленных» и противостоящих ей вполне предметно, как «непси­хологическая», внепсихологическая реальность.<...>

Поэтому «идеальное» существует только в человеке. Вне человека и помимо него никакого «идеального» нет. Но человек при этом по­нимается не как отдельный индивид с его мозгом, а как реальная со­вокупность реальных людей, совместно осуществляющих свою спе­цифически человеческую жизнедеятельность, как «совокупность всех общественных отношений», складывающихся между людьми во­круг одного общего дела, вокруг процесса общественного производст­ва их жизни. Идеальное и существует «внутри» так понимаемого че­ловека, ибо в нем находятся все те вещи, которыми «опосредованы» общественно-производящие свою жизнь индивиды: и слова языка, и книги, и статуи, и храмы, и клубы, и телевизионные башни и (и прежде всего!) орудия труда, начиная от каменного топора и костя­ной иглы до современной автоматизированной фабрики и электрон­но-вычислительной техники. В них-то, в этих «вещах», и существу­ет «идеальное» как опредмеченная в естественно-природном матери­але «субъективная» целесообразная формообразующая жизнедея­тельность общественного человека, а не внутри «мозга», как это ду­мают благонамеренные, но философски необразованные материалис­ты.

Идеальная форма – это форма вещи, но вне этой вещи, а имен­но в человеке, в виде формы его активной жизнедеятельности, в ви­де цели и потребности. Или наоборот, это форма активной жизнеде­ятельности человека, но вне человека, а именно в виде формы со­зданной им вещи. «Идеальность» сама по себе только и существует в постоянной смене этих двух форм своего «внешнего воплощения», не совпадая ни с одной из них, взятой порознь. Она существует только через непрекращающийся процесс превращения формы деятельности в форму вещи и обратно – формы вещи в форму деятельности (об­щественного человека, разумеется).<...>

Библиографический список

1. Нарский И. С. Диалектическое противоречие и логика познания. М., 1969.

2. Дубровский Д. И. Психические явления и мозг. М., 1971.

3. Гегель. Соч., т. 10.

Вопросы для самопроверки

1. Кому в истории философии принадлежит заслуга постановки проблемы природы идеального? И чем оно конкретно представлено у этого философа?

2. В чем состоит отход «однобокого эмпиризма» Локка, Беркли, Юма и их наследников от позиции Платона в понимании феномена идеального?

3. В чем состояла критика «однобокого эмпиризма» немецкой классической философией?

4. В какой форме выявляется и фиксируется «идеальное» в своем чистом виде?

– в виде «мимолетных состояний психики отдельной личности» или

– в виде «исторически сложившихся форм духовной культуры»?


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Новосибирский государственный университет iconНовосибирский государственный университет
Саламатовой Мариной Сергеевной, канд истор наук, доцентом кафедры теории и истории государства и права

Новосибирский государственный университет iconУчебно-методический комплекс по дисциплине «Религиозно-философская культура России»
Федеральное агентство по образованию Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Новосибирский...

Новосибирский государственный университет iconМеханизмы и языковые средства манипуляции в текстах сми (на примере...
Работа выполнена на кафедре современного русского языка гоу впо «Новосибирский государственный педагогический университет»

Новосибирский государственный университет iconПрограмма практик и организация научно-исследовательской работы 13
Издание подготовлено в рамках реализации Программы развития государственного образовательного учреждения высшего профессионального...

Новосибирский государственный университет iconНовосибирский государственный университет
Представлен курс лекций «Проблемы безопасности в информационных технологиях», читаемый магистрантам физического факультета нгу. Лекции...

Новосибирский государственный университет iconНачальные века истории человечества в исторических произведениях...
Работа выполнена на кафедре всеобщей истории, историографии и источниковедения гоу впо «Новосибирский государственный педагогический...

Новосибирский государственный университет iconПолитика великих держав в афганистане и пуштунские племена (1919 ­ ­-
В. И. Шеремет (ив ран) доктор исторических наук, профессор В. Н. Пластун (Новосибирский государственный университет) доктор исторических...

Новосибирский государственный университет iconВилюйская ул., д. 28, г. Новосибирск, 630126
Нгпу «Психология мотивации: прошлое, настоящее, будущее», которая будет проходить на базе фгбоу впо «нгпу» с 25 по 29 ноября в рамках...

Новосибирский государственный университет iconФедеральное государственное бюджетное образовательное учреждение...
Маркетинг как метод поиска решений. Состояние спроса и предложения на товарном рынке. Нужда, потребность, спрос, покупка, потребление....

Новосибирский государственный университет iconВладимирский Государственный Университет Научная библиотека Бюллетень...
Москва/ Ассоциация технических университетов; Московский государственный технический университет имени Н. Э. Баумана (мгту); ред...






При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
h.120-bal.ru
..На главнуюПоиск