Страницы деревенской жизни






НазваниеСтраницы деревенской жизни
страница10/25
Дата публикации04.03.2017
Размер3.31 Mb.
ТипДокументы
h.120-bal.ru > Литература > Документы
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   25

Помнится, радостно выпалил:

- Да такая красивенькая, глаза большие!

Сестры дружно расхохотались:

- Смотри-ка, уже разбирается!..

Мария Ивановна много уделяла внимания познанию природы, пробуждала интерес к птицам, травам, ягодным деревьям, к окружающим полям и лугам, к звонкоструйной реке Мере. Запомнился курьезный случай. Мария Ивановна проводила опрос кто какие знает птицы. Кажется вспомнили всех, что водились в нашей местности. А Толя опять руку тянет.

– Ну что, Жидков? - спросила Мария Ивановна.

- А я еще з-з-знаю п-птицу, - Толя заикался. - Го-говноклюй.

Мария Ивановнка оторопела. В классе поднялся заливистый смех.

- Это еще что такое, Жидков? Где подхватил плохое слово?

Толя серьезно таращил глаза:

- По дорогам-то к-клюют лошадиное, к-коровье... Такие пе-пестрые...

- Мария Ивановна, это он про лесную сороку, - сказал кто-то из четвероклассников.

В шестом или седьмом классе Толя бросил школу. Может быть, причиной стало его заикание. Замечалось, он стеснялся. Я же закончил воронскую десятилетку и уехал в Кострому. Приезжая к матери, встречался с Толей, но чувствовал его отчуждение. Я понимаю, ему не нравилось, что я оторвался от этой глухой и бедной, обволакивающей равнодушием, застойностью деревенской жизни, от пьяных дебошей, от матерщины. И прежде всего ему поперек мое учение, моя тяга к свету знаний, мои первые успехи в литературном сочинительстве. Толю раздражало, что так по-особому складывается моя жизнь.

В свой срок пришла Толе пора служить в армии. Через три года он вернулся в Самыловку. Работал в совхозе шофером, но не долго. В очередной свой приезд я узнал, что Толя стал сильно пить. На вино требовались деньги, и не малые, а сторожу на ферме, куда его взяли с грехом пополам, платили какие-то крохи. Он требовал денег у матери, ругался, стучал по столу, разбрасывал вещи. Обычно пьянствовать он уходил в Воронье. Мать, зная о том, что свалится на полдороге, шла встречать. Шла с ней и какая-нибудь из тетушек Толи, сестер отца, Татьяна или Александра. Удивительно, как они его беззаветно любили.

Зимой шли встречать со стиральным корытом. Где-нибудь у Андреевской канавы, а иногда у самого Воронья валялся Толя поперек тропки. Они перекатывали безвольное тело в корыто и, согнувшись, проваливаясь в снег, тянули родимого до дома. Иногда заставали его у магазина еще устойчиво стоящего, умоляли идти домой, заманивали, что дома у них есть, угостят. А иногда тут же покупали поллитровку, и он покорно шел за ними. Как-то я приехал в Михали к сестре Зине на праздник Троицу. В полдень мы сидели в палисаднике на лавочке. Над кустами смородины гудели пчелы. В небе, в просвеченной ярким солнцем синеве упивались раздольем стремительные стрижи и ласточки. Через прясла изгороди неуклюже перелез Толя, подошел, но не сел, хотя мы и потеснились. Он был хорошо выпивши и сразу начал куражиться, придираться. Я почувствовал на себе его недобрый взгляд.

- Пы-пы-приехал и-интеллигенция... Все пишешь, у-у-учишь, да? Эх, Васька! А по-помнишь, беспортошный бе-бе-бегал?..

Тут из-за угла дома вышла мать Толи с тетушкой Александрой.

Одеты они были в замасленные с клочками торчащей ваты фуфайки. Не подходя, заканючили:

- Анатолий, пойдем домой. Пойдем, чего тебе тут делать...

- Не пойду, покупайте! - неожиданно четко сказал он.

- Да мы уже купили. Вота, - Александра, отогнув дырявую полу, показала горлышко четвертинки.

- Давай! - Толины глаза загорелись.

- Дома выпьешь. Пойдем.

- Давай! - рявкнул Толя и двинулся к ним.

Они трусцой припустили по лужайке. Толя стоял в нерешительности. Тогда они остановились и Александра опять отогнула полу и показала горлышко.

- Да вот же. Пойдем, Анатолий, пойдем!

Тогда он побежал. А они от него, оглядываясь. Тропка на Самыловку ныряла в лесной прогал. Все трое скрылись в этом прогале бегущие.

Мы еще сидели на лавочке, как вдруг из-за стены двора вышагнул Толя. В руке он держал ополовиненную четверку. Значит, сумел догнать, отнял и вернулся, чтобы продолжить цепляние, то есть изливать раздражение и злость на жизнь, что так согнула его, поставила на колени.

Мы не стали испытывать терпение от его пьяных выходок. Поднялись и ушли в дом.

В последний раз я видел Толю перед отъездом матери из деревни. Она сильно болела, ослабла и уже не справлялась с хозяйственными делами. Ее забирала проживающая в одиночестве в Судиславле старшая дочь Валентина. Мать согласилась - и под присмотром будет, и больница рядом.

Я приехал из Костромы под вечер и прежде чем войти в дом стоял на крылечке в раздумье. Вот они мои родные причалы! Я смотрел на пошатнувшийся тын, на полузаросшую тропку от вдавленной в землю полусгнившей ступеньки - мама в это лето мало по ней ходила - на почерневшую поленницу дров, на яблоньку-дичок, пурпурно рдеющую непотребными из-за резко кислого вкуса плодами, на тополь с двумя щелястыми скворечнями и дальше - на заглохшую улицу, на крапивные всхолмики, приметы совсем еще недавно стоящих домов...

Уже тогда я чувствовал обреченность. Вот и мама уезжает. И что мне тут делать без нее? Пуповина рвется, не соединить отмирающие концы. Только сердцу скорбеть вечно, только память сбережет отраду и благодарную любовь к родимому уголку земли. Поздненько в этот вечер мы сели с мамой, как она говорила, посумерничать - перекусить, выпить по чашке чая. Раздался сильный стук в дверь. Я вышел. - Вася, это я, соседка, тетка Маня. Я видела, ты прошел. Вася, милой, приди сейчас утихомирить сынка, дурит пьяный. Уже печку стал разбирать... Приди, Вася, поговори, он тебя послушает!.. Я вернулся в дом, объяснил маме. Она заволновалась, не хотела, чтобы я пошел.

- Пьяный-то он совсем без ума. За ножи хватается...

Но я пошел. В избе слышался грохот, крики. Открыв дверь, я увидел разъяренного Толю. Трясущимися руками он разламывал стоящую в прихожей маленькую печку, какие обычно складывали у нас в помощь большой русской печи, чтобы обогреваться в зимнюю стужу. Оторвав кирпич, он метнул его в переборку. Доски треснули и загудели.

- Что ты делаешь, Толя! - крикнул я, не переступая порога.

Он вырвал новый кирпич и швырнул в мою сторону. Едва я успел прикрыть дверь, как кирпич бухнулся на уровне скобки, крошево отлетевшей глины сквозь щель достало меня. Второй удар кирпича угодил в саму скобку. Дверь охнула, скрежетнули надсадно петли.

Я понял, моя затея утихомирить Толю не даст ничего хорошего.

Притворив покрепче дверь плечом, я вышел на улицу. Постоял под окном. Кирпичи грохотали, дом сотрясался.

- Толя, прекрати! - кричала тетя Маня. - На, выпей! У меня есть остаток!

Этого и ждал, добивался сынок. Сразу все стихло.

Такая жизнь, обремененная тяжелым, почти что беспробудным пьянством, не может продолжаться долго. Организм не выдерживает нагрузки, отрава изводит, губит не только ум, рассудок, но само телесное физиологическое здоровье. Толя умер ровно в сорок лет от цирроза печени в Воронской участковой больнице. А через месяц умерла и мать - тетя Маня, Мария Алексеевна Жидкова. Она умерла от горя, от тоски по единственному, бесконечно любимому Анатолию. Трудно себе даже представить страдания этой женщины. Но ничто не могло поколебать ее отрады, ее материнского счастья понимать, чувствовать, что это сынок, кровинушка родная. Все прощала и готова была отдать ему все свое здоровье, лишь бы он жил, лишь бы смотреть на него дорогого, любоваться им. Мы говорим: слепая любовь. Но и слепая очень часто бывает в жизни понятнее нам, ближе, чем зрячая в своей разборчивости и расчете.
Фионины – Каяновы – Ивановы
Еще соседский домик на задворках - сзади нашего дома. Меньше, хирее, убогее других домов, чем этот, в деревне не было. Покрыт соломой. Два маленьких перекошенных оконца уткнулись в землю. Дверь под входным козырьком настолько низка и узка, что тем, кто пополнее, приходилось боком нырять в крошечные сени. Жильцов домика называли под разными фамилиями - Фионины, Каяновы, Ивановы. Кто из них кто, я не знал. Для меня тут жили просто тетка Нюра с плюгавеньким сынишкой Витей и маленькой Валей, да старуха Груня, косматая, удивительно морщинистая, с беспрестанно трясущейся головой. Она казалась страшной, мы ее боялись.

Позднее, когда я уже заканчивал начальную школу, в этот домик подселилась неизвестно откуда взявшаяся Мария Георгиевна Столярова. В любое время года она носила мужскую одежду, курила махорку, хорошо выпивала и на свои кровные и на дармовщинку, если подвертывалась возможность. Лицо ее, вероятно, от этих чуждых привычек утратило женское выражение, проступали черты грубые, черты закоренелого бобыля. Не удивительно, ей быстро прилепили прозвище Маня-Ваня.

Расскажу, что знаю, что запомнил о жильцах этого невзрачного домика.

Тетка Нюра в колхозе не работала. Разве что в пору горячего сенокоса принуждали ее идти в бригаду с косой. Но как она косит, никому не нравилось. И вставать за ней в ряду никто не хотел. Как говорили, не косит, а тяпает. Прокос за ней узенький, рваный. Такой косец - обуза для всей бригады.

Теперь я понимаю, почему она приняла в дом Марию Георгиевну - ради материальной помощи. А вот досужие бабы подозревали в щекотливой причине - пустила для сожительства. Как тетка Нюра жила с детками, с немощной старухой до подселения Марии Георгиевны - загадка. Никакой скотины не держала, огородец маленький. Пенсии в то время не платили. Но жила. И милостыню не собирала.

В деревне тетку Нюру осуждали за бесхозяйственность, за нежелание завести коровенку, и больше всего за разгульный образ жизни. Очевидно свидетельством разгульности являлся Витя - безотцовщина, «подкидыш». Никто не догадывался с кем его «нагуляла» тетка Нюра. Да и Валюшка появилась на свет в результате тайных «свиданок» - говорили, бегала она на говеновский волок, где рубили сосняк командированные от автозавода имени Лихачева москвичи. Да вот, дескать, и квартиранство Мани-Вани тому подтверждение - никто не пустил «размужичку», а она пустила.

Теперь про старуху Груню. Помню, она ревностно, беззаветно охраняла слабака Витю. Она вступалась за него, выгораживала, не признавая никаких правд и справедливостей. Он во всем чист, и все тут, и никаких. И нередко, желая представить нас оболдуями, сорванцами, сочиняла какую-нибудь нелепицу. Как-то в полдень позвала меня мать на кухню. Вижу сердита, хмурится. Села на лавку и говорит:

- Ты показывал бабке Груне вот так? - прижала локоть пониже живота и покачала сжатым кулаком.

- А чего это? - я вытаращил глаза. - Ничего я никогда не показывал.

Я говорил правду. В те ранние годы я и в самом деле не догадывался как это можно соврать.

- А она говорит, ты вот так сделал и, покачивая, все повторял: - Вот тебе, вот тебе!..

- Что ты, мам. Ничего не было.

Значение жеста я понял лишь повзрослев. Понял и ужаснулся. За что она меня так? С Витей я не ссорился, наоборот, жалел его за тщедушность, за трусость заячью. Где-то, бывало, треснет, стукнет, пискнет - он так и съежится, замрет. Вот такая была старуха.

Сестра рассказывала. В первые послевоенные годы деревенский народ так пообносился, что и ушивка не помогала. Заплату поставят, а рядом уже готово - новая дыра светится. Выручала перелицовка. Шли в перешивку завалящие зипуны, сарафаны, шла в дело даже мешковина. У кого имелся ткацкий станок, тот выходил из бедственного положения. Ткали полотно изо льна местного посева и обшивались. Хоть и грубая получалась одежонка, но крепкая, нет ей износа.

Ткацкий стан у нас был. Я помню, посреди избы стояла поражающая своей бесформенностью раскоряка. Высились резные стойки, на которых кренились отшлифованные валы, растяжки, на веревочках внизу держались педали. И самое забавное - заостренное с концов, наподобие игрушечной лодочки, гладенькое корытце-челнок. Мать садилась за стан, и все это громоздкое сооружение приходило в движение. Казалось со скрипом, стуком работала неуклюжая самоходка, никак не желающая сдвинуться с места. Мать толкала челнок-лодочку попеременно справа налево, слева направо. По натянутым нитям он скользил как по волнам. Одновременно нажимала на педали. Вертикальная перегородка ударяла в торец вытканного холста, уплотняла его. Сантиметр за сантиметром наползала на вал отсвечивающая в вечернем солнце серебром льняная дорожка.

Тетка Нюра попросила у нас станок. Как не помочь. Дали. Уж сумели ли они что-то наткасть, мне неизвестно. Но то, что хотели стан присвоить, такая была цель, и, всего вероятнее, так и есть, присвоили, потому как ни в избе, ни на чердаке я его не видел. И об этом в доме, помню, шли обсуждения. И даже спустя годы, когда жизнь наладилась, вспоминали историю про ткацкий стан как-то весело, хохотали.

А дело было так. Прошел месяц, а может и больше, как забрали у нас стан. И не возвращают. Напомнили. Молчат. Тогда мама со старшей в семье Валей пошли сами. Увязалась и Нина. Разобранный стан стоял в сенях. Мать с Валей взяли с двух сторон стойки. Но тут раскосмаченная старуха Груня с перекошенным ртом, и оттого еще более страшная, вцепилась в стойку и истошно завопила: - А-анка, ду-ушат! А-анка, ду-ушат!..

Восторгу нашему от этой игры нет предела - все хохочут до слез, представляя сумасбродную с перекошенным страшным лицом старуху Груню.

Витя, хотя и чувствовал неустанную защиту старухи - он ее всегда звал почему-то «папой», но рос, как я уже сказал, очень пугливым. Всего боялся. Опять же сестры вспоминали. Толя Жидков бежит из дома по улице в потемках и приставляется, лает по-собачьи. А в это время старуха Груня вывела Витю по нужде. Он присел за крыльцом. И тут Толя: - Аву-аву-аву!... Витя так и встрепенулся, в голосе дрожь: - Пап, пап, кто это? - Старуха с невозмутимостью: - Да собака, какай, какай.

Однажды я сам видел, как тетка Нюра поехала с Витей в Кострому. Была там у ней подруга. Они гостились.

Ждали попутку. Через Самыловку из райцентра Игодово - был после войны Игодовский район - нередко шли грузовики на Воронье. Показалась машина груженая корьем. Груз в то время распространенный, ивовое корье закупалось в неограниченном количестве. Сам заготовлял, как говорили, «драл». Тетка Нюра подняла руку, машина остановилась. И вот видим - несколько женщин тоже наблюдали в отдалении - бедного Витю подсаживают, подталкивают, он карабкается вверх на корье. Пучки, стянутые веревкой, уложены высоко, выше кабины. Машина тронулась. Обомлевший Витя запрыгал на четвереньках, заметался туда сюда - со всех сторон глубокие обрывы, не спрыгнуть.

Потом женщины обсуждали почему тетка Нюра не оставила Витю в кабине, спровадила на корье. Ей нужно с шофером-то шашни разводить, приспичило, а сынок помешает.

Можно было только догадываться, что пережил Витя на высоте, как не разорвалось его слабое сердечко в дорожном колыхании на ухабах, держась за веревку.

С запозданием на два года пошел Витя в Замерскую начальную школу - передержали его с учетом отставания в росте. Как он учился, успешно ли? Едва ли. Пугливость все время держала его в напряжении. Утром одолевали переживания как добраться до школы, как пробежать эти разделяющие полтора километра леса, оврагов, зажатых болотцами, полей. И в школе ему было не до уроков, не до углубленного прилежания, его томили думы как проскочить дорогу, полную для него страхов, загадочных тресков, шороха. Да еще эта расколотая молнией сосна на взлобке по середине пути. При нажиме ветра она угрожающе скрипела, надсажала и без того замирающее тельце Вити. В школу и домой он бегал без оглядки. Он бежал, что есть духу, перепрыгивая валежины, взбугрившиеся коренья. И так каждый день. Встречая его раскрасневшегося, потного, старуха Груня говорила: - Устал-то как, соколик. Уж больно горяч...

Вот эти изматывающие Витю пробежки и послужили причиной переселения семьи Фиониных-Каяновых-Ивановых в Замерье. Они приобрели так домик ничуть не лучше, чем в Самыловке – маленький, ветхий. Но школа теперь стояла рядом. Семья успокоилась.

В 60-м году я заканчивал в Воронье десятый класс, а Витя в Замерье четвертый. Потом я уехал надолго в Кострому и в нечастые свои наезды в деревню узнавал о Витиной жизни. Закончив начальную школу, Витя немного, год или два, поучился в Воронской. Учеба не давалась. Выучился на токаря в воронской мастерской, в ней и стал работать, точить болты да гайки. Как и многих наших ребят, не миновало Витю горькое поветрие. В один из своих приездов я узнал, что Витя стал сильно пить. Заманила и его коварная лихоманка. Стоило слабой ранимой натуре обмануться раз, другой, третий - тут и пошло. Не устоять. Выпив изрядную дозу, Витя преображался: «Вы думали я трус, слабак, ничего не могу, не умею? Да я получше вас. У меня широкая душа, я герой!...». Похмелье кончалось, наваливалась тоска, грызла совесть, стыдно было на людей смотреть. Тут приходила неодолимая спасительная мысль: «Выпить!». Сияющим майским полуднем 65-го года я прибыл на рейсовом автобусе в Воронье. Идти до Самыловки три километра. Шел не торопясь, с упоением разглядывал засеянные польца. Семена проклюнулись, сизые рядки обозначились четко. Кто-то шел впереди тоже не быстро. Решил догнать. Прибавил шаг и вскоре настиг женщину. Она оглянулась и тут же остановилась. Это была наша бывшая соседка по Самыловке тетя Нюра.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   25

Похожие:

Страницы деревенской жизни iconО. В. Творогов Что же такое "Влесова книга"? по "Русская литература", 1988, №2
Деление на страницы сохранено. Номера страниц проставлены вверху страницы. (Как и в журнале)

Страницы деревенской жизни iconОт составителя
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconДайджест г орячие страницы украинской печати
«Літературна Україна», «День», «Донецкий кряж», «Дзеркало тижня», «Голос України», «Високий замок», «Крымская правда», «Чорноморські...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы жизни и творчества писателей,...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Літературна Україна», «День», «Донеччина», «Дзеркало тижня», «Голос України», «Високий замок», «Первая Крымская», «Чорноморські...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Донеччина», «День», «Дзеркало тижня», «Крымская правда», «Газета по-українськи», «Зоря Полтавщини», «Деснянська правда», «Високий...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Донеччина», «Голос України», «День», «Крымская правда», «Кримська світлиця», «Зоря Полтавщини»«Дзеркало тижня», «Високий замок»,...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест-портрет
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...






При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
h.120-bal.ru
..На главнуюПоиск