Страницы деревенской жизни






НазваниеСтраницы деревенской жизни
страница11/25
Дата публикации04.03.2017
Размер3.31 Mb.
ТипДокументы
h.120-bal.ru > Литература > Документы
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   25

- Гляжу Вася. Домой, значит, навестить маму, - сказала она, печально улыбаясь.

Поздоровались. Я пошел с ней вровень.

- Маму-то видела третьего дня. Обижалась на здоровье. Болеть стала. Да что, Вася, такую семью одна воспитала, вот и болезни, - говорила тетя Нюра горестно.

Тетя Нюра неожиданно повернулась ко мне всем телом и заплакала.

- Вижу ты, Вася, не знаешь. Мой Витя-то погиб.

Я встал, словно на что-то наткнувшись. Не сразу вымолвил:

- Когда же? Как случилось?

- Завтра девятый день. Утопился. Да ведь он много пил, вот и завела нечистая. А тут еще как на грех приехала в медпункт новая медичка. И повадился к ней мой Витя. Все вечера у ней пропадал, приходил за полночь. Да ведь она в два раза его старше, в матери годится. Как околдовала. Начну ругать: - Чего тебе там делать! Иди к девчонкам! - Вижу, только хуже делаю. Его к ней тянет и все тут. Подпаивала, у медичек и спирт, и прочий дурман...

Мы дошли до развилки и остановились. Тете Нюре тропка направо. Вытирая платком слезы, продолжала изливать горе:

- Он и был-то всегда встревоженный, а тут и вовсе стал психовать. В душе-то чувствовал, что заблудился, пропадает... В тот день воскресенья ушел за реку к самогонщице. Нет и нет. Пошла я встречать. Смотрю идет выпивши, но не так что уж больно. Идем берегом-то Меры, он мне все жалуется, жалуется. Аж заплакал. Сквозь слезы запел: - Куда бежишь, тропинка милая... - И вдруг бросился к реке, а Мера-то в разливе, вода еще не спала. Кинулся в воду. Хоть и мелко тут, да ведь плавать-то не умел. Я закричала. Мужики мост чинили. Не поторопились. Боря Корякин первый оказался. Начал шарить по дну, сразу и нашел, вытащил. Да уж поздно. Не откачали. Вот так, Вася, все и произошло на моих глазах. Всю жизнь воды боялся, в ней и погиб...

Мне очень больно говорить об этой стороне деревенской жизни. Замкнутая в самой себе глухомань порождала, взращивала уродливые формы преодоления выпавшей на долю потомственного крестьянина судьбы. Отдельные самородки с помощью заботливых, прочно укоренившихся в городе родственников, покидали родительский, столь зыбкий, обволакивающий дурманом укоренившихся непотребных нравов и привычек мир. Многие же ребята в то время плыли по течению, согласуясь с официозом пропаганды оставаться верными родной земле, жить тут несмотря ни на что. Так и жили, освоив главные качества узнаваемости, принадлежности этому отдаленному от городов и больших дорог необъятному провинциальному пространству - неряшливость, леность, равнодушие, инертность, недоверчивость, пьянство, матерщинство, распутство, плутовство, бесшабашность, драчливость... Да и сам я был уже одной ногой в этом мутном потоке. Но что-то мне помогло. Скрепя сердце - не хотелось покидать этот казавшийся праведным мир - я уехал. Но и потом, живя в Костроме у тетушки Липы на улице Маяковского, по первости я писал маме жалобные письма, пытался вернуться. Особенно я упирал на двоюродного брата Арсентия, вот, мол, живет спокойно, никуда ему не хочется, ловит кротов, ходит на охоту и этим счастлив. Мать с беспокойством мне отвечала: ну что ты смотришь на Арсю, что хорошего в его жизни - замкнутый, дикий, ничего кроме леса его не интересует, ходит оборванцем, сорок лет, а семью не завел, да и кто за его такого пойдет, в доме голым-голо, спит, не раздеваясь, на печке, огород забросил, бурьян выше тына...

Были времена, случались разочарования, хотелось все бросить, сбежать. Но время лечит, учит. Воспоминания теснят душу. Какая сложная, порой отягощающая отчаянием, жизнь прожита.

... Мария Георгиевна Столярова. Для надсмешников, похабников Маня-Ваня. Для Вити- «подкидыша» - Гога. Для культурных людей с понятием - Мария Георгиевна, артистка, певунья. Сама про себя она рассказывала, что с юных лет занималась сценической самодеятельностью и даже доводилось играть во Владимирском областном драмтеатре. И до сих пор я в это верю. В ее игре на клубной сцене - в голосе, в жестах, в осанке чувствовалась выучка, выдержка устоявшегося вкуса и меры. Забыть ли как весной приходила она к нашему двору, садилась на березовый кряж и пела. Я колол дрова, а она пела. Запомнились песни «То не ветер ветку клонит...», «В низенькой светелке», «Вы не вейтеся, черные кудри...», «Бывало, вспашешь пашенку...». Особенно проникновенно выводила она то ли романс, то ли песню такую многозвучную:

Зачем тебя я, милый мой, узнала,

Зачем ты мне ответил на любовь...

В Замерском клубе она считалась ведущей артисткой. Играла заглавные роли в пьесах, в комедийных сценках на материале из местной жизни. И, конечно, пела. Запомнилась инсценировка некрасовской «Тройки». Случалось, она пела эту великолепную песню. А тут поставила, разыграла сценку. Поучилось трогательно, со щемящей грустью напрасной надежды.

Издалека чуть слышно, но все сильней, заливистей звенит за ширмой колокольчик приближающейся тройки. На сцену вбегает завклубом Зина Турасова, признанная у нас скромница и красавица. Она трепетно вглядывается ищущим взглядом вдаль, смотрит из-под руки. Лицо ее сияет радостью, глаза излучают любовную нежность. Прижала руки к груди, вытянулась на цыпочки, смотрит, смотрит - может, сбудется?

А Мария Георгиевна в отдалении в притененном углу проникновенно читает:

Что ты жадно глядишь на дорогу

В стороне от веселых подруг?

Знать, забило сердечко тревогу -

Все лицо твое вспыхнуло вдруг.

И зачем ты бежишь торопливо

За промчавшейся тройкой вослед?..

Зина делает шаг, другой к самому краю сцены и опять, переступая, все смотрит вдаль, смотрит с трепетом.

На тебя заглядеться не диво,

Полюбить тебя всякий не прочь:

Вьется алая лента игриво

В волосах твоих, черных как ночь.

В волосах Зины, правда, не черных, а каштановых, вплетена красная лента и эта деталь сокрушающе действует на зрителей, они сопереживают, в зале раздаются нетерпеливые хлопки. Звон колокольчика отдаляется, вот он уже едва слышен и только всплескивается на ухабах, на пригорках. Но Зина все смотрит обомлевшим взглядом, на глазах ее - слезы отчаяния.

Не гляди же с тоской на дорогу

И за тройкой вослед не спеши,

И тоскливую в сердце тревогу

Поскорей навсегда заглуши!

Не нагнать тебе бешеной тройки:

Кони крепки, и сыты, и бойки,

И ямщик под хмельком, и к другой

Мчится вихрем корнет молодой...

Склонив голову, Зина уходит. Так понятна ее печаль, ее безутешные страдания. Зал вскипает аплодисментами, восторженными выкриками.

Мария Георгиевна, взяв Зину за руку, выходит на сцену, благодарно прижав ладонь к груди, раскланивается.

Но я запомнил ее и другой - бесшабашной, озорной, способной на непредсказуемые выходки.

Многие лета Мария Георгиевна пастушила в нашей Самыловке. Подряжалась и в другие деревни. Пасла она ответственно. Соблюдала строгий срок сгона и пригона. Перегоняла стадо с учетом скармливания и отроста травы. Больных ягнетишек не допускала, велела лечить дома.

Ее кормили обедом и ужином, то есть она, как говорили, ходила по чередам. С учетом количества в хозяйстве скота получалось у кого черед, у кого-то два, а у кого-то и три.

Запомнился вечер, когда Мария Георгиевна пришла к нам ужинать. Еще бы не запомнился! Она села на широкую переднюю лавку, а я на этой лавке рядом от нее стал шилом выковыривать из разряженных патронов пробитые капсюли. Я взял очередную гильзу, почему-то укороченную, на треть обрезанную - и ружье, и патроны, и порох с дробью и капсюлями, все было у меня Арсино. Наставив в промятый центр капсюля шило, я ударил по нему молотком и... страшный грохот отбросил меня от лавки, все вокруг застлало пороховатой гарью. Слышу, Мария Георгиевна истошно кричит: - Васька, дурак, ты что вытворяешь! Застрелить хочешь!..

Ладонь мою жгло и щемило. Я взглянул - из разорванного пальца текла кровь.

- Ты что, дурак, делаешь-то! - кричала вне себя Мария Георгиевна.

- Брось это ружье. Вот тебе удочки, уди, занимайся!...

- Патрон-то, видно, заряженный, - промямлил я.

- Заря-я-яженный! - передразнила она меня. - Убьешься и других убьешь!..

Я посмотрел на лавку, она была прострелена, зияла дырка. На полу валялась вздутая гильза, рассыпавшаяся дробь чернела в щелях, в трещинах мышиным горошком.

Тут же я вспомнил: этот патрон с осечкой. Я прицелился в ельнике по рябчику, спустил курок, но выстрела не последовало. Это случалось. Придя домой, я разрядил ружье и вот надо же, готовя гильзы к зарядке, совершенно забыл об осечке. Да и вес патрона меня не насторожил, он был укороченный, легче.

Бывали весны, когда Мария Георгиевна, не поладив с самыловскими хозяйками - им казалось пастушка заломила слишком высокую оплату, просили сбавить, - в отместку за их скупердяйство, рядилась пасти в соседние деревни. Вот так же где-то в начале 60-х рассерженная ушла в сельцо Кияново островской стороны. Наши деревни находились рядом с границей Островского района. Так что такое бывало нередко - тамошние пастухи приходили наниматься к нам, а наши облюбовывали их деревни. Мария Георгиевна, сказывали, подрядилась в Кияново удачно. Собрала «сгонные» - это полагалось по 2-3 рубля с череда и десятка два яиц со всей деревни, очевидно, на закуску. Мария Георгиевна отметила предстоящий сезон куда с добром. Два дня ходила развеселая по кияновской улице, пела песни. И вдруг, отработав всего три дня, вернулась в Самыловку со всей амуницией - на груди барабанка с привязанными палочками, на одном плече кнут, на другом затертый брезентовый плащ. В Самыловке еще не успели подобрать пастуха и Мария Георгиевна покладисто приняла условия наших женщин, заметив при этом, что в Киянове не понравились бабы, да и харчи хуже. Через день в Самыловку на лошади приехал кияновский нарочный – молоденький парнишка. Он передал Марии Георгиевне дословный наказ хозяек: - Вам велено вернуться, а если нет, то велели вернуть сгонные деньги и яйца тоже.

В ответ Мария Георгиевна лишь заругалась матом и показала дулю. Парнишка развернулся и, прихлестнув лошадь плеткой, крикнул:

- Бабы наши злые, устроят тебе темную!

Но ничего, никаких темных не случилось. Но зато пошла с той поры гулять частушка, наверно, ее сочинили кияновцы в отмщение за ее унижающую выходку.

Ветер дует, ветер дует

От селя Киянова.

Может быть он попридует

Маню-Ваню пьянова.

В Самыловке Мария Георгиевна чувствовала себя вольготно. Случалось, выпивала, срывала пастьбу. Хозяйки ей прощали. Никто не хотел ее особо приструнивать еще и по той причине, что скотина-то весь день в ее распоряжении и в зависимости от расположения хозяйки могла она любить ее скотину или недолюбливать.

В Святую Троицу - самыловский престольный праздник - ей полагался выходной. Весь день она гостила то в одном, то в другом доме. Понятное дело, как тяжело ей доставалась послепраздничная пастьба. Помню, как охала, вздыхала: - Ой, бабы, спасайте, не могу.

И только после того, как хлобыстнула у тети Таи Гусевой ковш браги, пошла наяривать в барабанку и запела: - Со вчерашнего похмелья болит буйна голова...

А вот еще в памяти такой пикантный момент и опять же в Святую Троицу. Мы играли в городки с приехавшими на лето из Москвы братишками Куломзиными у дома их бабушки. С крыльца сошла Мария Георгиевна, на ходу вытирая губы. Видимо, только что, как она обычно выражалась, «приняла причастие». По тропке навстречу ей Серафима Ивановна Солнцева, солдатская вдова, убили ее Колю в первый месяц войны. И всего-то недельку после свадьбы пожили. Серафима Ивановна отличалась статью, красотой и строгостью нравов. Как говорили, к ней сватались порядочные мужчины, но она оставалась верной своему Коле.

И вот мы видим: Мария Георгиевна, сблизившись с Серафимой Ивановной почти вплотную, бухнулась на колено и, схватив ее руку, страстно заговорила: - Ах, Сима, люблю тебя! Люблю!..

Серафима Ивановна, испуганно взглянув на нас, притихших, глазеющих, вспыхнула маковым цветом стыдливости. Она резко отдернула руку и с негодованием выпалила:

- Вот нахалка-то! Ну и нахалка!.. - Она, может быть, даже забыла куда шла - повернулась и скорым шагом скрылась за кустами черемухи.
Чистая вода для прохожего
Заглохшая деревня Андреевка. Судьба ее во многом схожа с сотнями, тысячами та­ких же вычеркнутых из конторских похозяйственных книг деревенек костромского края.

Их следы, останки, последние приметы некогда насыщенной, деятельной жизни – такие же типичные. Повсюду вы встретите догнивающие срубы домов, повалившие­ся изгороди, одинокие столбы с торчащи­ми скобами, старые березы, тополя, липы и бурьян, бурьян по голову и выше, сквозь который надо пробираться, путаясь и ос­тупаясь.

Андреевка хорошо мне знако­ма. Она, можно сказать, такая же родная, что и Самыловка, в которой я ро­дился и прожил восемнад­цать лет жизни. Эти две деревни разделяли всего 500 метров полевого простран­ства, и за день, бывало, не один раз туда-сюда сбегаешь.

Андреевка всегда считалась краси­вой, она отличалась чистотой, опрят­ностью. Вероятно, способствовало это­му и то, что дорога на Игодово прохо­дила чуть в стороне, да и механизато­ры, первейшие губители зеленых сель­ских улиц, в Андреевку заезжали ред­ко - никто из них тут не проживал.

Деревня, по рассказам старожилов, насчитывала когда-то десять-двенадцать подворий. Но я с самой ранней своей поры запомнил всего четыре дома.

Самый видный, внушительный – дом Михаила Павловича Воронцова. Сто­ял он прочно на высоком кирпичном фундаменте, зорко всматривался не­большими окнами со ставнями в за­речные просторы. Хозяин Михаил Павлович - все его звали просто дядя Миша – слыл отчаянным, даже дерз­ким. Он все знал-понимал и мог всту­пать в спор с любым заезжим грамотеем. В молодости, как говорил про себя дядя Миша, он имел официальное признание «купца третьей гильдии». Но в годы детства, юности до­велось ему помыкаться в людях. Из гой поры осталось в его памяти мно­жество грустных, горьких, но и забав­ных воспоминаний.

Например, он рассказывал, как слу­жил мальчиком на побегушках в тракти­ре города Кинешмы. И повадился в трак­тир один толстопузый приказчик пить чай с баранками, по шесть-восемь выпи­вал кипятошников. Приходилось Мише бегать в полуподвал по винтовой лест­нице множество раз из-за этого приказ­чика. В конце концов ему это надоело. Как отвадить? Сообразил, раза два до­бавил в кипятошник сырой воды. После этого клиент уже не появлялся, видимо, сбурлили баранки, пронесло приказчи­ка. Советская власть не жаловала быв­ших торговцев, подсекала всякую попыт­ку такого рода занятий. Но страсть к торговле настолько въелась в Михаила Павловича, что и при всяком жестком догляде находил он возможность, хотя и мелочную, этим заниматься.

Дядя Миша имел еще репутацию политика. Дважды в предвоенные годы он отбывал сроки в заключении. Как говорили, «за язык» - за критику не­любимой им колхозной системы. А уж в хрущевские времена он не упускал случая поиздеваться над чередой, как ему казалось, нелепых общественных порядков.

Как раз в те годы приезжали в наши места лесозаготовители-южане. Дяде Мише они привозили по 2-3 мешка семечек. Он ходил продавать их в село Воронье. Сядет с мешком у входа в чайную и сидит до потемок. Но выручка едва ли оставалась, дядя Миша любил выпить.

Однажды застал его за продажей семечек какой-то проезжающий высокий милицейский начальник, стал он делать внушения - дескать, занимаешься спекуляцией. Резкий дядя Миша обозвал начальника «дармоедом». Этого ему не простили, осудили на пятнадцать суток. Отсидел в Судиславле. Потом говорили, что в каталажке милиционеры с ним замучились, не знали, как избавиться от этого привередливого, зубастого старика.

Мы любили приходить к дяде Мише на посиделки. Раскрыв рот, слушали его бесконечные воспоминания. Шепелявя беззубым ртом, он вел рассказы без устали. Особенно впечатляли его рассказы о службе в царской армии.

Во хмелю дядя Миша любил сплясать, спеть старинную песню царской солдатчины. Вот, например, такую:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   25

Похожие:

Страницы деревенской жизни iconО. В. Творогов Что же такое "Влесова книга"? по "Русская литература", 1988, №2
Деление на страницы сохранено. Номера страниц проставлены вверху страницы. (Как и в журнале)

Страницы деревенской жизни iconОт составителя
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconДайджест г орячие страницы украинской печати
«Літературна Україна», «День», «Донецкий кряж», «Дзеркало тижня», «Голос України», «Високий замок», «Крымская правда», «Чорноморські...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы жизни и творчества писателей,...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Літературна Україна», «День», «Донеччина», «Дзеркало тижня», «Голос України», «Високий замок», «Первая Крымская», «Чорноморські...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Донеччина», «День», «Дзеркало тижня», «Крымская правда», «Газета по-українськи», «Зоря Полтавщини», «Деснянська правда», «Високий...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Донеччина», «Голос України», «День», «Крымская правда», «Кримська світлиця», «Зоря Полтавщини»«Дзеркало тижня», «Високий замок»,...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест-портрет
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...






При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
h.120-bal.ru
..На главнуюПоиск