Страницы деревенской жизни






НазваниеСтраницы деревенской жизни
страница12/25
Дата публикации04.03.2017
Размер3.31 Mb.
ТипДокументы
h.120-bal.ru > Литература > Документы
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   25

Ох, зачем нас забрили в солдаты,

Угоняют на Дальний Восток?

Неужель только тем виноваты –

Грудью вышли на .лишний вершок?

Умер дядя Миша после тяжелой болезни, долго лежал, не поднимаясь. Но, слава Богу, был все время во здравии, мысль его работала все так же неумо­лимо, и если кто приходил навестить, то он тут же начинал воспоминания.

Его похоронили тихо - собрались преданные слушатели, несколько быв­ших собеседников пришло из других деревень. Только, может быть, они зна­ли, понимали, какого исключительно­го жизнелюба теряет земля и что ухо­дит вместе с ним в небытие, какой кла­дезь познаний старины, обычаев, че­ловеческих странностей, своеобразных толкований текущей жизни.

А вот дом обычный, от времени утк­нувшийся, скособоченный. Жила в нем Мария Дмитриевна Травкина, солдат­ская вдова, мать четырех детей. Жила она всегда бедно, после войны, помнит­ся, побиралась. Но выделялась характером неунывным и даже про­светленным. Не забыть, как она пела - раздольно, са­мозабвен­но. Быва­ло, придет к кому-ни­будь в дом, сядет на лавку и тут же запоет. Несколько лет она во­зила на лошади в воронский сырцех со­бранное по госналогу молоко. Едет и всю дорогу поет. Любила песни «Вы не вейтеся, черные кудри», «Во кузнице», «Из-за острова на стрежень»...

Последние лет пятнадцать в доме жил старший сын Марии Дмитриевны Ар­сений - бобыль, охотник-любитель, не­разговорчивый лесной человек. По ха­рактеру Арсений отличался редкой кро­тостью, безответностью. На грубое на­смешливое слово отвечал обезоружива­юще-застенчивой улыбкой. Не знаю, вероятно, он ни разу никого не оби­дел, не обманул. А вот его обижали и обманывали часто. Арсений, сколько его помню, всегда выделялся беспомощ­ностью, бессилием что-то предпринять для себя, для своего материального прожития. Охота его влекла постоян­но, но никогда его не обеспечивала. Да и в лес-то он ходил словно бы под его защиту, там никого не обижал, не при­теснял. Правда, в 50-е годы он удачно занимался кротоловством. Сдавал в Судиславскую заготпушнину по 4-5 тысяч кротовых шкурок. В то время охотничьи трофеи отоваривались мукой высшего сорта. Арсений привозил муки по нескольку мешков.

Своеобразны приметы и двух других памятных мне домов. В одном жила Нина Васильевна Румянцева, доярка когда-то известной в районе фермы. Нину славили несколько лет - писали про нее в газете, избирали в райсовет и облсовет. В 57-м в составе обла­стной делегации ездила она в Москву на Всемирный фестиваль молодежи.

В четвертом доме проживали Сарычевы. Помню тетку Маню, словоохотливую, улыбчивую и простоватую. Меня она всегда называла не иначе как Василко. Хочется тут отметить - для малой деревни факт примечательный – внучка тети Мани Марина, родившаяся в этих бревенчатых голых стенах, пошла далеко - закончила в Москве какое-то лучшее балетное училище, танцевала на сцене Большого театра.

Ну вот, коротко об этой деревне, о ее людях, давно почивших и живых, перемогающих с удивлением и расте­рянностью это словно бы вдруг повернувшееся к нам нехорошей обманчивой стороной время.

Но вот редкость: жив колодец в за­душенной директивами и предписани­ями властей Андреевке. Замшелый две­надцатиметровый сруб уходит в глубь материнской породы. Колодец живет. Он еще нужен тем, кто не забыл свои деревенские истоки, кто проходит по пролегающей рядом дороге в направ­лении Игодова и в стороны по заглох­шим, едва угадывающимся в зарослях тропам проселков. Путники сворачива­ют к колодцу, достают глубинную, от­дающую суглинком воду, садятся на лавочку, пьют не торопясь, с беспокой­ством, с тревогой всматриваются в за­тянутые одичанием пространства.
Куломзины
Дом справа через дорогу наискосок от нашего дома – Марии Александровны Куломзиной. Жила, сколько я помню, в огромных хоромах – передняя изба, обширные сени, задняя изба, к ней какие-то дворовые пристройки, кладовые, баня.

Мария Александровна выглядела под стать дому, тоже громоздкая – высокая, широкая в кости, с длинными ухватистыми руками, ходила чуть наклоняясь вперед, что называется, шастала размашисто. Говорила она торопясь, вкладывала в слова внушительную весомость.

Муж ее, должно быть, погиб на фронте. Но дети остались. Дочь Антонина Павловна выучилась на учительницу и долгое время преподавала арифметику в Воронской средней школе. Мне довелось у ней учиться и я помню ее тихий, какой-то вкрадчивый голос.

Еще был сын Павел Павлович. Статью в мать – высокий, плечистый, крепкий. Павел Павлович жил в Москве, летом приезжал в Самыловку с двумя сыновьями-погодками. Вот о сыновьях-то, не помню как их звали, назову Коля и Миша – хочется остановиться подробнее.

Прекрасные были мальчики – добрые, уважительные. С их помощью впервые я услышал патефон. Тетя Маша почти до полудня пропадала на сенокосе. Переднюю избу запирала, ключ не оставляла. Считала, внукам и задней избы достаточно. И вот мы друг за другом, цепляясь за выступы зауголков, поднимались под самый карниз. Под крышу. Там имелась дыра, своего рода лаз для проникновения на чердак. С чердака по лестнице скатывались в прихожую – и вот она передняя изба с просторным залом, со спальней, с овальным столом, посередь которого стоял патефон. Пластинки лежали стопой, Коля находил нужную. Готово дело – зазвучал приятный раскатистый голос: «Широка страна моя родная…». Ставили и другие: «Песня о Щорсе», «Дуня-тонкопряха», «Вдоль по улице метелица метет».

Таким образом, благодаря братьям, познал я уроки музыкальной культуры и стал понимать, что песню можно записать и хранить потом, как хранят какие-то особые ценности.

Ребята-москвичи от дома бабушки не отходили, вились вокруг палисадника, огорода, пристроек. Отец их все время занят, подправлял, подравнивал, укреплял подворье. Заменил столбы огорода – таскал за 300 метров из леса на плече толстые бревна. Перекрывал крышу дранкой. В сарае установил драночный станок и в одиночку качал длинную рукоять, нож врезался в зажатый клиньями сосновый кряж. Дранки вспархивали белыми птахами, мы ловили их и укладывали ровной стопочкой. В то лето Павел Павлович вырубил из осины ограненные городки, научил нас собирать разные фигуры – «пушку», «колодец», «крепость» и т.д. мы соревновались кто ловчее разобьет фигуру битами.

Павел Павлович, случалось, уходил на Меру рыбачить, но мне не приходилось видеть, чтобы он приходил с уловом. Но один раз, я запомнил, как он шел торопливо радостный, и в руке на рогульке покачивался увесистый налим, такой гладкий, отсвечивающий на солнце, с раззявленной пастью.

Мария Александровна все время была в работе – в колхозе, по дому. хозяйство держала большое – корова, теленок, три овцематки, курицы.

Иногда я пас деревенское стадо. Но не постоянно, а подменял то заболевших пастухов, иногда их вовсе не было и стадо пасли по очереди. Меня нанимали занятые хозяева. Вот также я пас за Марию Александровну. Всегда положено было пастуха кормить обедом. Мне очень нравились припасы Марии Александровны, особенно пшенная каша на подсолнечном масле. Дома я такой каши никогда не пробовал. Ей, видимо, привозили пшенную крупу из Москвы.

Дочь Марии Александровны Тоня выучилась на учителя арифметики. В Воронской школе я у нее учился этой мудреной для меня науке.

Вышла замуж она за Сергея Кузьмичева из соседней деревни Мосеево, фронтовика, парня, по слухам, отважного. Говорили, что немного не дослужился до Героя Советского Союза. Орденов и медалей у него было много. Когда приходил на гулянку, на святочную беседу, то награды надевал, они полыхали на его груди разноцветными огоньками.

Сергей славился как охотник. Промышлял пушного зверя, ходил на глухариные тока, стрелял по весеннему разливу в андреевской канаве заплывших на нерест щук.

Моя мама сторожила на колхозной кошаре. Не так чтобы с вечера до утра беспрерывно, а присматривала, ходила с фонарем несколько раз. Ягнетишки часто дохли при рождении, их выбрасывали за ворота. Лисы чуяли запах и по ночам прибегали к кошаре поживиться мясом. Так вот Сергей приходил их высматривать. Он являлся к нам в дом поздно вечером, брал у мамы ключ от дверей. Зайдя внутрь, он устраивался у выставленного оконца и вглядывался в высветленное луной поле. Один раз ночью я проснулся от шума. Смотрю, стоит посреди комнаты Сергей, а под ногами лежит, откинув пушистый хвост, лиса. Утром мать долго не могла оттереть запекшиеся на половице капли крови.

На праздник Святую Троицу Сергей приходил в гости к теще Марии Александровне. Он шел со своей знаменитой гармонью «золотые планки» и играл песни. Особенно, мне казалось, он выигрывал мелодию «Дайте в руки мне гармонь золотые планки…». Он шел как-то браво, горделиво – ордена на пиджаке поблескивали, гармонь рыдала, он растягивал ее широко, до отказа.

Когда я повзрослел, двоюродный брат Арсентий подарил мне ружье - старенькое. С опасно вылетающим при выстреле бойком. Я с ним ходил по окружным перелескам, случалось подстрелить тетерку, рябчика.

Как-то иду к дому пустой, ничего не удалось добыть. И вдруг слышу за густой елью какой-то шорох. Пригнулся под нависший лапник, высматриваю, а с той стороны вот также Сергей смотрит, нагнувшись. Мы встретились глазами и смущенно поздоровались. Сергей сушил тут сено – тайно скосил лесную полянку. Дело в том, что он в колхозе не работал, косить ему не полагалось, и вот он, можно сказать, уворовывал. Но увезти на свой двор копешки ему не удалось. Колхозный бригадир, узнав о самовольстве Сергея, велел погрузить копешки на телегу и увезти их на конюшню. Впоследствии Сергей, будучи выпивши, подошел ко мне и стал выговаривать: - Это ты наябедничал про копешки, доложил бригадиру. – Я отнекивался, действительно никому не говорил. Уж не знаю, поверил ли мне Сергей или запомнил обиду.

Помню похороны Марии Александровны. Гроб везли на телеге на воронское кладбище. Мы с Толей Жидковым несли впереди крышку. Деревенские женщины шли сзади понуро, тихо переговаривались. Убитая горем дочь Тоня все время плакала, держалась за бортик телеги.

Когда отпускали гроб, с Тоней случилась истерика, она упала, билась о землю. Сергей поднял ружье и несколько раз выстрелил дуплетом – прощальный салют многострадальному человеку-труженику.

После смерти Марии Александровны я не помню, чтобы братики-москвичи приезжали в Самыловку. И вообще дом опустел, стал ветшать и через несколько лет его то ли разобрали и увезли в Воронье, то ли продали на дрова.
Татьяна, Александра и Мария Филипьевна
Хорошо помнится эта семья. Может, еще и потому, что Толя, мой друг, приходился Марии Филипьевне внучонком.

Высокий их дом стоял по нашему порядку справа. Отделялись дома широким прогалом с двумя заросшими бурьяном холмиками. Холмики – свидетельство стоящих некогда изб. Кто тут жил, я не знаю. Видимо, снялись с родного места в довоенные годы.

Жидковы – это хозяйка, мать Мария Филипьевна и две ее дочери – Татьяна и Александра. Мария Филипьевна, попросту Филипьевна, слыла сварливой, даже вредной, имела привычку кричать, не слушая собеседника, и закатывать при этом глаза, за что ее уничижительно называли за глаза – Закатимая.

Помню ее старенькой – сухонькая, с трясущимися руками, задыхающаяся. Любопытно было ее видеть застающую пригнанную с пастьбы скотину. С хворостиной в руке спешила встречать корову. Но корова упрямилась, во двор не шла, пробегала мимо. Филипьевна семенила вослед, ругалась обычно так: а черт тебя а сымай!.. Соседка Серафима Солнцева подтрунивала над старухой: - Вот черт-то сымает, так заревишь!

Старшая дочь Александра работала в колхозе кладовщиком. В распоряжении ее находились два зерновых амбара. Ее часто можно было видеть с тяжелыми ключами, которыми она запирала кованые двери.

В период жатвы у амбаров стояло оживление. Александра скрупулезно учитывала поступающее зерно. Находились тут у входа рычажные весы. Мы с Толей Жидковым крутились среди взрослых. Который раз в промежуток между дел Александра предлагала: - Давайте вас свешаю. – Мы по очереди садились на деревянную площадку, прицепленную по углам цепочками к коромыслу. На такую же противоположную площадку Александра ставила гири – большую, добавляла маленькие. Я садился, площадка поднималась, коромысло балансировало: - Ого, Васька, ты потяжелел с того раза на килограмм. А все равно дохлик.

Толя всегда весил потяжельше. Я сказывал об этом маме. Она объясняла: - Так чево, один у матки, да на двух домах харчуется, да и тетка у хлеба, кладовщик.

Александра воевала на фронте. Служила зенитчицей. Рассказывала, как их обстреляли с самолета. Правую ногу прошило пулями. После лечения в госпитале вернулась домой. Ходила неловко, прихрамывая, а бегать совсем не могла. У нее имелись награды – медали и два ордена, которые она никогда не надевала.

Девичество Шуры отравлено войной. Ни с кем из ребят не гуляла, хромоногой поклонники не находились.

Один раз мы играли с Толей в их доме. Александра что-то ушивала. Напевала любимую песенку:

- Хороша я, хороша,

Да плохо я одета.

Никто замуж не берет

Девушку за это.

Тут открылась дверь, вошел Николай Алексеевич Седов, председатель колхоза, родственник Жидковым. После обычных приветствий и расспросов он заговорил с Александрой любезно, с какими-то заискивающими намеками. Приблизившись, взял ее за плечо, ласково так потряс, пощипал, сказал со вздохом: - Сколько раз просил… дура Шурка, дай, и все зря! Чего жалеешь?.. – он говорил еще более откровенно, но по этическим соображениям воспроизводить его просьбы неудобно.

Александра сбросила его руку, нервно заозиралась:

- Чего городишь! Вот мальчишки-то слушают!..

- Да они не понимают.

- Все понимают! – Александра встала, ушла на кухню.

Несмотря на перебитые ноги, Александра участвовала во всех колхозных работах: жала рожь серпом, вязала лен, веяла зерновой ворох, грузила мешки, пилила лес. Особенно удавалась ей косьба травы, красиво получалось - размашисто, широко. Она сама себе и косу настраивала, отбивала, заостряла жало на ограненной бабке молоточком. Ярче всего она мне такой и помнится: косит лужайку, косит напористо, покосево пробивает широкое, прогибается в талии глубоко и как-то изящно, а на бедре висящий берестянный налопаточник, притряхивается в такт.

Младшую сестру Татьяну помню по ферме – словно бы она только и работала дояркой. С моей сестрой Ниной, тоже дояркой, она часто не ладила. упрекала ее в нечестности, грубила, наговаривала, обманывала. Ее поведение для меня объяснимо. Ведь Нину прославляли, она постоянно во внимании у власти, получала награждения, ездила даже в Москву на фестиваль. У Татьяны тоже были хорошие результаты в надоях, но ее как бы не замечали. И все потому, что в годах, неказиста. А Нина по всем статьям подходила в пропагандистских целях. Начальники рядом с ней красовались, получали поощрения.

Все это Татьяне было неприятно, и ее понять можно.
Солнцевы
О матери Екатерине Федоровне скажу мало. Редко ее видел. Она и на улице-то не появлялась, во всяком случае не прохаживалась, не сидела на лавке, не ходила к соседям. Вела закрытый образ жизни.

А дочь Серафима работала простой колхозницей и потому все время была на виду.

В пору моей ранней жизни, откуда веду я отсчет деревенских дней, помнится Серафима молодой и красивой. Высокая, статная, с изящной длинной шеей, сероглазая, улыбчивая – тут много можно добавить впечатляющих признаков привлекательности. В то время – молодая вдова, муж погиб на фронте спустя месяц после их свадьбы. Говорили, что к ней сватались порядочные мужчины, она всех отвергла, сохраняла верность единственному Коле до конца дней.

Серафима, как и мать, по характеру была сдержанной, не любила судачить попусту, уважительно относилась ко всем.

Дом Солнцевых выделялся своей ухоженностью. Стоял он прямехонько, смотрел на три стороны. Промытые стекла всегда блестели. В палисаднике высились старые березы.

На лето к Солнцевым приезжала из Москвы вторая дочь Люба. Я ее совсем не видел, словно невидимка таилась она в доме, и если выходила в лес за ягодами, за грибами, то всегда задворками, промелькнет и нет ее. За скрытность в деревне ее называли «дикая Бара».
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   25

Похожие:

Страницы деревенской жизни iconО. В. Творогов Что же такое "Влесова книга"? по "Русская литература", 1988, №2
Деление на страницы сохранено. Номера страниц проставлены вверху страницы. (Как и в журнале)

Страницы деревенской жизни iconОт составителя
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconДайджест г орячие страницы украинской печати
«Літературна Україна», «День», «Донецкий кряж», «Дзеркало тижня», «Голос України», «Високий замок», «Крымская правда», «Чорноморські...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы жизни и творчества писателей,...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Літературна Україна», «День», «Донеччина», «Дзеркало тижня», «Голос України», «Високий замок», «Первая Крымская», «Чорноморські...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Донеччина», «День», «Дзеркало тижня», «Крымская правда», «Газета по-українськи», «Зоря Полтавщини», «Деснянська правда», «Високий...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Донеччина», «Голос України», «День», «Крымская правда», «Кримська світлиця», «Зоря Полтавщини»«Дзеркало тижня», «Високий замок»,...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест-портрет
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...






При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
h.120-bal.ru
..На главнуюПоиск