Страницы деревенской жизни






НазваниеСтраницы деревенской жизни
страница21/25
Дата публикации04.03.2017
Размер3.31 Mb.
ТипДокументы
h.120-bal.ru > Литература > Документы
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   25
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1. Управленческие будни
Оставалось проверить совхоз «Жваловский». Обследо­ванные поливные системы производили удручающее впечат­ление.

Комиссия приехала утром, но ни директора, ни агронома на месте не оказалось, уехали в Кострому на совещание. Нашли в мастерской бригадира Грызунова. Щупленький, ушастый, морщинистый. Взглянул насупленно, с раздра­жением — надоели разные проверяющие. Узнав, зачем пожа­ловали, повеселел:

- Почему не посмотреть. Это в моей бригаде.

За деревней свернули к лесу и минут пять тряслись опуш­кой по выбитым корням деревьев. На берегу медленной, заросшей ольховником речки громоздились длинные сили­катные стены. Всюду россыпи намокшего кирпича, втоп­танные в грязь доски, в щелястой без дверей будке куча окаменевшего цемента, под стеной несколько расколотых слитков гудрона, бочка с застывшим раствором, чуть в сто­роне запертая на замок каптерка с вывеской: «Строитель­ство комплекса ведет МПМК-313, прораб Глотов В. Л.»

- Наш комплекс. Пятый год строят. Да, видно, и теперь с места не сдвинутся,— сказал Грызунов, выходя первым из машины.— Деньги-то уже израсходованы. А это вот пастбище,— окинул он взглядом.

Увалистые, в частых вымокших ложбинках поля тя­нулись вдоль берега. Срезанные мелиораторами межнечки кустарника оживали вновь. Гибкий прутняк трепетал на ветру лопоухо, весело.

Все пространство полей было утыкано бетонными гра­неными столбцами. Проволока между ними провисла, а кое-где оборвана, сами столбцы наклонились или лежат на земле, спутанные травой.

- И зачем эти пни-то каменные навтыкали? Да еще проволоки целый огород!— недоуменно разводил руками Грызунов.— Сколько трудов затрачено! Да хоть бы на пользу, а то ведь во вред. У меня уже все трактористы отказываются косить. В прошлом году две косилки угро­били. Эти пни-то каменные травой зарастут, не видно, вот и напарываются. А уж сколько ножей поменяли — не счесть. Проволока чуть ли не на каждом шагу.

- Это не сенокос — пастбище,— уточнил Сергей.

- Это у вас в управлении пастбище, а у меня сено­кос,— возразил смело Грызунов.

Дошли до поливочной ветки. Дюралевые трубы сереб­ристо сияли среди травы, стыки плотные, на болтах.

Но любовались недолго. Уже за пятым стыком лежала сплющенная труба в глубоких вмятинах гусеничных траков.

- Вот оно, началось,— вздохнул Сергей, вытаскивая блокнот.— Что же это у вас за безобразие?

- По-вашему, сторожа ставить?

- По-нашему — как угодно, но чтобы все было ис­правно.

Обошли всю систему. Смятых труб набралось двадцать две, в низине три трубы разорваны — осенью попала вода, раздавлены два гидранта и у трех вентилей откручены задвижки.

Спустились к насосной станции. Она стояла на ободьях спущенных колес посередине бетонной площадки и была разобрана. Головка блока снята, клапаны вывернуты, вентиляторный ремень сдернут, лопасти погнуты, в проби­том радиаторе торчит железный прут, электропроводка об­резана.

- Сюда еще одного сторожа ставить?— с упреждаю­щей решительностью спросил Грызунов.

- Передадим дело в народный контроль, там разбе­рутся,— глухо сказал Сергей.— Могли бы будку сделать и запереть.

- Будку-то надо железную делать, дерево не удержит. Здесь же сотни рыбаков все лето шатаются.

Небо затягивали тучи. Накрапывал дождь.
Вернулись в управление к обеду и сразу за стол под­водить итоги. Но пришлось отложить.

Шумно шурша болоньевыми плащами, бойко вошли в кабинет областные представители: главный агроном-мелиоратор Ананий Федорович Зиганшин и инженер «Костромаводстрой» Юрченко.

За старшего — Ананий Федорович, старый буквоед. В бумажном деле волка съел. Чувствовал он себя в этих обшарпанных, тесно заставленных столами стенах по-хо­зяйски. Скинул помятый, окропленный дождем плащишко, расчесал липкие седоватые волосы, деловито высморкал­ся, вытащил из портфеля листки — и к столу.

- Покажите приказ начальника по организации полива пастбищ в районе!— обратился он к Сергею.

- Приказа нет. Есть решение райисполкома.

- Почему не издали приказ? Разве дополнительное указание повредило бы решению райисполкома? Ладно, так и запишем.

Почерк у Анания Федоровича размашистый, витиеватый, даже в почерке чувствуется его бумажная ловкость, на­пористость, уверенность.

- Надо заменить трубы,— заметил, перелистывая блок­нот, Сергей.— А их в наличии нет.

- Куда обращались?

- Обивали пороги «Сельхозтехники».

- Покажите бумагу.

- Бумаги нет.

- Значит, не обращались. Так и запишем.

Юрченко тоже напустил на лицо строгость — губы сжа­ты, нахмурен, раздражительно барабанит пальцами по сто­лу. Спросил небрежно, как бы между прочим, копаясь в бумагах:

- У вас за кем закреплено поливальное оборудо­вание?

- За главными инженерами хозяйств,— не совсем уве­ренно сказал Сергей.

- Товарищи!— с разочарованием, закрыв глаза, качнул головой Ананий Федорович.— За главными инженерами!.. Это разве закрепление! Выходит, ответственных нет. Так и запишем.

- Так сколько же гектаров на сегодня полито по району?— спросил наконец Юрченко про главное. Ананий Федорович взглянул на него сморщившись: недоволен по­спешностью Юрченко, для себя приберегал этот прямой вопрос.

- Сколько полито? Вообще-то проведены пробные поли­вы,— решил вывернуться Сергей.— Как пойдет сушить, сра­зу включимся... Дожди-то настроение сбивают!.. Только замахнешься — лупит!

Крупные капли дождя барабанили в окна, ослабевшие стекла дребезжали. В приоткрытую форточку на подокон­ник моросило водянистой липкой пылью.

- Посмотрите сведения, все ваши соседи поливают с прошлого понедельника,— Ананий Федорович подсунул фор­менный бланк областной сводки.

Нехотя, устало застучал сносившимися молоточками телефон. Сергей поднял трубку.

- Зайди сейчас ко мне,— донесся торопливый голос Кипяткова.

Пошел Сергей с неприятным чувством: наверно, зво­нили из области, ругали за промедление с поливами, и сейчас посыплются шишки.

- Поедешь в командировку, в «Исаевский». Без пред­ставителя это хозяйство оставлять нельзя. Только что зво­нила Киселева, Меньшов заболел,— все заботы на ней. К тому же пропал Стукачев, вторые сутки ищут... Народ знаешь. Поезжай, помоги. Я позвоню, когда возвращаться.

Он даже в бухгалтерию не зашел за бланком коман­дировки — в колхозе этого добра хватает.
2. Поиски
Утро пришло ясное и парное. Ночной ветерок хорошо подсушил землю, пахло подопревшей картофельной ботвой, листвой, старыми заборами.

Сергей вывел из сарайки «макаку»— удобный мото­цикл на колхозных проселках, не задождит — по любой тропке проскочишь.

Было еще довольно рано, бетонка зияла пустотой, мотоциклетный гул, вздрагивающий на стыках плит, звучно отдавался в обступившем тракт лесу. Из низин шибало беломошными черничниками.

Через полчаса какой-то раздольной и радостной езды показалось Воронье с высокой колокольней.

Мелькнул проломленный забор гаража, дохнуло прогор­клым маслом из мутного нутра открытой церкви.

Перекошенные плиты исаевской дороги в обрамлении густо раскустившихся трав. Мотоцикл заскакал по острым выступам бетона.

Вот и переезд. Красные брусья шлагбаума подняты — путь свободен. Прижавшись к силикатной стене будки, сидела на кряже знакомая дежурная с заткнутым за пояс флажком.

Сергей на тихом газу переехал блестящие рельсы. Дежурная подняла дремотную голову, потерла ладонями лицо.

Колеистая дорога была суха, и только в глубоких ямах стояла коричневая жижа. Обочь дороги, по самому краю кювета, тянулась натоптанная тропа. По ней и покатил Сергей.

Дорогу на Исаево задумали напрямик, минуя свозовские деревни. Коридор пробит в заматеревших, угрюмо гудящих ельниках. То и дело вспархивали лесные сороки, их копчики покачивались в воздухе белыми фонариками.

Сергей поставил мотоцикл за крыльцом Валентины Федоровны, пошел по деревне. Подозрительно пахло знойным смрадом. В середине порядка чадили раскатанные об­горелые бревна. Русская печь с высокой трубой чернела горнушками и полукруглым челом. Возле пепелища стоял «Беларусь» с опрыскивателем, тракторист держал в руках шланг и поливал шипящие головешки.

Сергей подошел, узнал Олеху-Месяца.

- Вчера хозяин-то, пастух Семечкин, потребовал у жены на четвертинку похмелиться, а она не дала. Он вышел и сени и поджег дом. Увезли в милицию.

«Еще не легче!»— с досадой подумал Сергей.

Он обошел деревню, спустился к мастерской. Трактористы сидели в холодке под березами, дружно курили. Сергей поздоровался и пошел дальше.

Прошедшие события явно поразили их воображение. Исчез Стукачев, бывший председатель колхоза. В разго­ворах усиленно раздувались его семейные неурядицы.

Душевной растерянности и смятения добавлял и «номер» Семечкина.

Кузнец Жабин сидел на пороге кузни, положив тяжелые руки в черный передник, словно в противень. Несло от него холодком окалины, кремниной обожженного наждака.

Первым делом заговорил о пропавшем Стукачеве:

- Взял он утром велосипед, видел я, как горушкой катил, потом скрылся в ельнике. Вчера я в ельнике походил, посмотрел — ничего...

Потолкавшись в мастерской, Сергей поднялся в гору и направился в контору. В председательском кабинете сидела Киселева. Увидев Сергея, стушевалась. Но осунувшееся лицо просветлело обрадованной улыбкой. Тотчас встала, протянула загорелую сухую руку.

- Приехали снова? Хорошо. Вы уж извините. Растеря­лась я, совсем не знаю, что и делать. С вами будет как-то побойчее,— говорила дрогнувшим, с хрипотцой, голосом и все не выпускала, потряхивала его ладонь.

Одета она была в горошковое, затянутое поясом платье. На ногах простенькие, с промытыми росой до кар­тофельной белизны носами туфли. Волосы собраны на за­тылке в плотный зашпиленный гребенкой жгут. На гладко зачесанных висках белыми паутинками серебрилась седина.

- Алексей Нилыч всю жизнь среди народа был. И люди его любили, уважали. И вот пропал. Понимаете, как это на всех подействовало. Работа на ум не идет,— продолжала Киселева, трудно, прерывисто вздыхая, в глубине ее запав­ших глаз взблескивали слезы.

- В милицию сообщили?

- Да, звонила, должен приехать участковый.

- Я думаю, Катерина Александровна, надо собрать трактористов в контору, поговорить с ними. Надо все же заниматься делом, дни летят, а колхоз с заготовкой кормов все еще раскачивается.

- Да, да. Конечно, скажите, к вам лучше прислу­шаются.

Через десять минут Киселева вернулась. За ней вошли трактористы, расселись вдоль стен. Замыкающему Василию Ивановичу места не досталось. Он присел у порога на корточки.

Сергей поднялся, развернул районную газету.

- Обстоятельства складываются так, что если мы сейчас не навалимся на кошенину, то можем завалить кампанию, и скот опять останется на голодном пайке. Посмотрите сводку — последнее место. Скошено всего три процента сеяных трав. А у вас кроме клеверов, как мне известно, еще четыреста гектаров естественных сенокосов. Их ведь тоже убирать надо.

- Четыреста?— спросил насмешливо Олеха-Месяц.— Это на бумаге. А в натуре, считай, половина. Трава ноне деревянная — елошняк да брядина...

Заерзал у порога Василий Иванович, медленно, с хрустом распрямился.

- Вы же видите: весь народ взбудоражен, переживает. Не животина потерялась, человек наш, исаевский. Он сколь­ко лет за нас горой стоял, всю силу положил...

- А что толку в вашей взбудораженности,— сидите, рассуждаете.

- Это почему? Не-ет,— прорычал, вздрагивая длинным кадыком, Василий Иванович.— Мы и вчера под вечер ходили искать, и сегодня прочесывали...

Дверь распахнулась, ударила Василия Ивановича в спину; через порог перешагнула растрепанная Дуся. Лицо суматошное, бледное, взгляд потерянный, на щеках серые подтеки высохших слез.

Оглядела кабинет ошалелым взором, увидела Сергея — к нему.

- Горе-то, ой горе! Да что же мне делать! Уже славят! Славят мою головушку! Поедом, говорят, ела, житья не давала! Ой, трепачи противные... Исаевщина бестолко­вая — а!

Резануло по сердцу визгливое подвывание. Ду­ся топталась у стола. Взмахивала, всплескивала ру­ками:

- Сергей Сергеич, да уважаемый, да пошли-то народ, распорядись, душа хорошая! Вон эта лихоманка сидит нарядная... Вырядилась, воображает из себя начальницу-у. А искать надо-о, иска-ать!..

«Все сомнет, ничего не получится, никакой работы,— вдруг подумалось совершенно ясно.— Пока не найдем Стукачева — народ не переломить».

- Катерина Александровна,— тихо обратился Сергей.— Наверное, надо все-таки искать.

Киселева участливо кивнула головой:

- Я вам хотела сказать, да постеснялась. Надо, конечно. Вы объясните, пусть заберут свои семейства, соседей, всех-всех.

Заслышав четкое распоряжение: искать и искать всем миром, трактористы поднялись дружно, с молчаливой сосредоточенностью.

Минут через пятнадцать Сергей увидел в окно, как повалили к лесу все от мала до велика. Выделялась длинная поджарая фигура Василия Ивановича. Он смотрел по сторонам, поднимал руку, указывал. И народ как-то табунился вокруг, оглядывался на него — получалось, что Василий Иванович тут главный.

Сергей вышел на крыльцо. Улица окутана какой-то тревожной напряженной тишиной. Калитки растворены. На колодезной лавке оставлены ведра. В проулке лохмуша недоворошенного сена — одна половина светло-зеленая, другая серовато-сизая, словно окутана тенью. На чисто сбритой меже грабли вниз зубьями. Брошенный мальцом трехколесный велосипед у завалинки. Чуть выйдя за огород, стоял на горушке колченогий дед в старом картузе, смотрел вслед развернувшегося в цепочку народа. За его штанины с обеих сторон держались два белоголовых малыша и тоже смотрели туда через поле на таящий загадку лес.

Сергей вышел за околицу, пошел краем поля. И вот он, стоящий на отшибе, колхозный зерноток — дощатый навес со сползшими шиферными листами, открытый всем ветрам с обоих торцов, закольцованный глубоко проби­тыми колеями. Потянуло преющей половой, выветренным духом захолодавшей топки, пылью и мешковиной. И сразу трезвая мысль скользнула: не за горами уборка...

Подходы заграждали вымахнувшие, необычайно длин­ные в сизом налете стебли ржи. Рожь цвела, и на соло­деющих кучах половы у стены, и по всей ладони навеса из щелей цементного пола тянулись редкие и бледные, зачахшие в сумраке ее кустики.

Стайка голубей, сшибаясь крыльями и теряя перья, выметнулась на волю. От пола и из углов тянуло плесне­велым холодом. Лицо окинуло липкой, какой-то мыльной влагой. Сергей оглянулся: у торцов стенки лежали загрубевшие мешки с селитрой. Из-под них сочилась густая маслянистая жидкость. Рядом у подпорочного столба тускло плавилась куча колотой соли-лизунца. Под­моченные глыбки соли светились рыхлыми порами.

Сергей внимательно все посмотрел. Ворохоочиститель протрясти не удосужились. Заборный транспортер, ре­шетка, вентилятор забиты сухими войлочными пробками проросшего зерна. Электромотор снят на пол, вокруг рос­сыпь гаек, болтиков, на валу свинцово-свежие ссадины — сбивали подшипники. Две барабанные сушилки, словно ракеты, покинутые пришельцами, холодно светятся пыль­ными алюминиевыми боками. Топки раскрыты, в черном их нутре — громадные булавовидные головешки.

Он открыл заслонку, заглянул в сушильный барабан. Дохнуло в лицо тонкой кислинкой ржавчины, даже на зубах ощущалась ее уксусно-въедливая прохлада. На ребрах барабана лежало зерно.

Возле воротного проема с расщепленными, содранными косяками стояла сортировка. Набитый пылью мешок под трубой вентилятора висел тугой боксерской грушей. По обеим сторонам навеса тесовые площадки, обтянутые мешковиной. Она порвана во многих местах, сопрела, и из темных ее дыр выставила плосконькие колосья с остьями-паутинками ржица.

По дорожному валу, то и дело подскакивая, ехал «Беларусь» с тележкой. За рулем Саша-секретарь. Завидев у навеса Сергея, он остановился, торопливо подошел.

- Да вот,— начал он с ходу, озабоченно хмурясь,— ездил в «Сельхозтехнику». Я ведь сейчас за механика, отпустил его Меньшов не ко времени в отпуск. С ночевкой ездил, там скоро не управишься.

- Что-нибудь достал?

- Достал. С помощью райкома. Ходил, ходил... Один пошлет туда, другой сюда, а там и не разговаривают: нету — и все. В склад зашел, думаю, сейчас пошурую, глаз цепкий. А мне: «Товарищ, встань вот тут у барьера!». Э-э, думаю, так ничего не выйдет. И вспомнил: я же секретарь! Позвонил прямо Семейкину. «Хорошо, говорит. Иди сейчас к главному инженеру». Пошел. «Что же, усме­хается, выпишем из особого запаса». И актики подсовы­вает. Запчасти, значит, я получаю для комбайнов, по списку полный комплект, восстанавливаю колхозной силой, а они оформляют по документам, как будто бы сами их отремон­тировали. Во здорово наловчились! Я и тут скумекал, но промахнул. Думаю: подписывать буду, они, конечно, знают, что штука скользкая, неофициальная, лавируют, мягкие в этот момент. И замахнулся. Говорю: «В придачу десяток косилочных ножей и камеру». Даже возражать не стали, написали записку.

Саша-секретарь широко улыбнулся, доволен — удачно провернул дело.

- Ножи-то так, к слову. Еще есть в запасе. А камера позарез нужна — новый трактор простаивает.

От леса, прямо по скошенному клеверу, катил на велосипеде парнишка. Руль поднят высоко: парнишка как бы сидел на печке, болтая ногами. Спицы, сливаясь, лучились радужным пузырем.

Саша-секретарь напряженно смотрел на приближающе­гося велосипедиста. В глубине его сузившихся глаз угады­валась тревога.

- Велосипед-то Стукачева,— сказал тихо.— У него од­ного руль так поднят... И планшетка вроде его на багажнике...

- Велосипед нашли в осинах за школой! — крикнул, не останавливаясь, парнишка.— Где-нибудь и сам недалеко тут! Меня вот послали — не подъехал ли милиционер!

- Я пойду туда,— сказал отрывисто Саша-секретарь. И зашагал — крупно, решительно, размахивая руками. Сергей едва поспевал за ним.

За школой свернули в лес. Пересекли осиновую рощу.

Следы тянулись в низину, в заросли таволги и мясистого дудника. Захлюпала под дерном вода. Дудник при каждом шаге вздрагивал, зонтики стряхивали укропно-дикий запах.

Вошли в сосновый взлобок. Среди молодых сосен на маленькой овальной полянке толпился народ. Круг перед Сашей-секретарем расступился. На поляне, придавив грудью приложенные к земле ладони, ничком лежал Стукачев. Он как будто бы спокойно спал, укрыв расстегнутыми полами темно-синей лесниковой куртки землю. Но по тому, как глубоко вдавился в щеку сучок, как пронырливо, с хозяйской расторопностью суетился в рассыпавшихся пепельно-сухих волосах муравей, было ясно: Стукачев мертв.

Форменная фуражка с дубовыми позолоченными листья­ми на околыше лежала возле головы, и паук-крестовик успел заткать ее неглубокую полость плотной сеткой паутины.

Фельдшерица, пожилая и полная, склонившись над Стукачевым, пыталась вытащить его руку. Сбоку стоял раскрытый медицинский чемоданчик.

Кто-то высказал предположение:

- Не надо бы трогать до милиционера...

Никто не шевелился, все напряженно ждали чего-то.

- Да помогите же! — сердито сказала фельдшерица. Саша-секретарь зашел напротив, взялся за окостеневшее плечо Стукачева, и они вдвоем перевернули его на спину.

Фельдшерица пощупала запястье, вытащила из чемо­данчика трубку, расстегнув пуговицу, прослушала.

- Да чего уж... Знать, судьба... Внезапно... В Костроме, конечно, проверят.

Она защелкнула чемоданчик, поднялась, положила его под комелек сосны.

Народ все подходил. Медленно, устало, зажав в кулаке носовой платок, подошла Киселева. Перед ней отступили, дали дорогу. С минуту она стояла в изголовье Стукачева склонив голову, затем опустилась на колени, счистила со щеки прилипшие рогульки хвои, огладила на затылке волосы.

- Ну вот и успокоился...

Больше она ничего не сказала и, встав, ни на кого не взглянула. Глаза ее мучительно-сухо горели, лицо белело обморочной бледностью. Все тем же устало-медленным шагом пошла в глубь сосняка. Фельдшерица, подхватив чемоданчик, поспешила за ней.

Между стволов в сопровождении двух повязанных бе­лыми косынками женщин замаячила растрепанная Дуся. Растолкав столпившихся людей, упала на четвереньки, заполошно запричитала:

- Да что же ты выдумал-то-о! Да на кого ты меня спа-кинул-то! Да как я теперь жить буду-у!..

Она ползла, рвала траву. Кропила куртку слезами. Сосны звучно топили ее надрывный вой.

- Да открой глаза-то-о!.. Да посмотри, как убивается твоя верная-а, законная-а!..— тормошила она мужа.— Не вынесу! Не вынесу! С тобой закопаю-усь!..

Ее подняли, оттащили, но она с перекошенным, залитым слезами лицом все тянула руки, все рвалась.

- Участковый идет. Участковый,— пронеслось в толпе. В соснах раз и другой мелькнул красный околыш.

Впереди шел парнишка: короткие штанины крутились вокруг тонких голенастых ног.

Милиционер, чернявенький, с худым насупленным ли­цом, начал сразу выспрашивать, почему да как, а узнав, что Стукачева трогали, разгневался:

- Кто дозволил! Разве вы не знаете порядка!

- Какие тут еще порядки? Порядки! — возмутился Василий Иванович.— Чего тут страху-то нагонять! Умер человек! Работал всю жизнь, не щадил себя, и вот кон­чился, умер на ходу...

- Еще неизвестно! Неизвестно! — капризно твердил участковый. Затем велел всем «отдаться на десять шагов», расстегнул фотоаппарат и принялся щелкать.

Он еще некоторое время, хмурясь, заносчиво топтался, зачем-то ощупал землю под изголовьем Стукачева, осмотрел фуражку, счистил паутину и только после этого разрешил положить его на разостланное полотно.

Шестеро мужчин подняли Стукачева и понесли. Народ шел стороной и сзади. Все молчали, и только Дусины вскрики отдавались в чутких, налитых смолой соснах.

Милицейский вездеход стоял у школы. Шофер сидел па ступеньке крыльца, курил.

Стукачева завернули наглухо полотном и положили в вездеход. Сопровождающим милиционер велел ехать фельдшерице.

Пока машина не скрылась в дорожном проеме леса, все стояли у школы. Потом группками пошли в деревню.

А день-то, как назло, так и не замутился — ясный, с ветерком. Несет с поля знойный дух сваленного кле­вера, тревожит, зудит.

Сергей несколько раз пытался связаться с Кипятковым. Застал под самый вечер. Раздался в ответ начальствую­щий бесцеремонный говорок — тоска слушать, а слушать надо.

- Нашли? Чего хоть с ним? Так и лежал? Всей дерев­ней искали? Трактористы-то, чай, работали? Как, тоже не работали? Это из рук вон плохо! Тебя зачем послали? Сделай зарубку на носу — ежедневные семь процентов на декадник чтобы были! Завтра сводку К восьми передай лично!

- Завтра день опять сорвется,— перебил Кипяткова Сергей.

- Чего-о-о!

- Хоронить человека надо.

- И пусть хоронят. Скажи Киселевой, пусть пошлют копальщиков, гроб тоже за счет колхоза. И пусть хоронят, родни много. А насчет техники, смотри — не оста­навливать!

- Да не могу я этого сделать, не в силах. Здесь Стукачева любят. Что я, за рукав должен держать? Да и отговаривать совестно...

В трубке молчание. Сергей представил, как скосоротилось лицо Кипяткова, как сузились и остановились в оцепенении глаза.

- Матвей Ильич, венок бы от района надо, все же председателем был двадцать лет...— стиснул трубку и едва сдерживаясь, тихо сказал Сергей.

- Это верно, надо бы... В общем, завтра утром венок доставим, будешь представителем на похоронах от района — так пусть и объявят...
3. Неворотимая дорога
Стукачева привезли на милицейском вездеходе в еще не обитом и не струганом гробу. Голова его плотно лежала в углублении кудрявых, свежежелтеющих стружек, несколь­ко упругих лоснящихся завитков запутались в волосах. В просторных светлых сенях, куда поставили гроб, сильно запахло смоляной свежестью сосны.

Фельдшерица передала Сергею венок с заплетенными проволокой, крупными напарафиненными листьями и белыми бутонами бумажных цветов, перевитой черной атласно-блестящей лентой с надписью: «Алексею Ниловичу Стукачеву от Судиславского управления сельского хозяйства».

Сергей повесил венок на торчащий в стене деревянный штырь и боком протиснулся на улицу.

Стекался колхозный народ. Подходили в одиночку и группами, подъезжали на велосипедах и мотоциклах. Топтались под окнами на обширной лужайке, на задворках, сидели под березами, на лавках, на булыжниках. Старушки в темных платках шли к дому мелконьким беспокойным шагом, нашептывали, крестились и садились на широкую завалинку.

Подъехал на телеге, свесив кривенькие ноги в спортив­ных кедах и рьяно подергивая ременными вожжами, дед Филоретыч. От повозки густо потянуло разогретым дегтем, потной сыромятиной, закисшим войлоком хомута.

Дед спрыгнул на землю, захлестнул вожжу за огородную столбушку, подошел к старушкам.

- Этова-тово, еще не пущают, что ли, на прощанье-то? — спросил он чересчур бойчась, звонко.

- Не готов, слыш-ко,— кивали ему в сторону сеней, откуда доносился деловой и четкий стукоток молотка.

- Да-а, ишь как пришлось закончить...

Он отошел к телеге, зашарил по карманам, вытащил жестяную круглую банку, достал приготовленную цигарку, непривычно морщась, раскурил.

Парень в белой тенниске спросил:

- А ты куда Гнедуху-то запряг, Филоретыч?

Дед, взявшись за грядку, качнул широкий заплот телеги:

- Чего ты, рази не кумекаешь, этова-тово, а? На чем Нилыча в последнюю дороженьку будем спровожать? Рази на твоей вонючей керосинке? То-то. Он же мужик был крестьянской закваски. Куда твою рыгаловку — душу воротит! Он мне и ране говорил: «Умру, говорит, ты, Филоретыч, этова-тово, на лошадке, чтобы дегтем пахло, сбруей сермяжной, теплом конячьим...»

Отчитав незадачливо сунувшегося с вопросом парня, дед ловко вспрыгнул на зависшую на шкворнях телегу, успокоенно скрестил ноги.

Из-под березы вышел Василий Иванович, встал посреди лужайки, как каланча, густо и невозмутимо забасил:

- Никаких лошадок, Филаретыч! Ишь чего выдумал: запах дегтя, сбруи... И не затевай!

- Ничего не выдумал! — заерепенился дед.— Мне Нилыч наказ давал! И ты, Василий Иванович, этова-тово, меня не серди и не обижай, я ведь, знаешь, зазря трепаться не стану.

- На руках понесем нашего Нилыча, на руках, слышишь! Он ради нас жизнь свою угробил, а мы неужели в последний раз не потрудимся, рук, спин пожалеем?

Дед прищурился и, ухватившись за острый подборо­док, живо задергал белой головой.

- А вот это правильно, Василий Иванович, это верно. Хвалю, этова-тово. Дороженька неворотимая, и каждый не минует!..

Часам к двенадцати стукоток молотка стих. Николай вышел на крыльцо, с высоты окинул взглядом повернув­шийся отовсюду к нему народ. Степенно отряхнул шта­ны, раскатал тельняшку, тыльной стороной ладони вытер лоб.

Через некоторое время вышел тонкощекий мужичок. Сдержанно поклонился народу, приложил прямую гладкую ладонь к груди.

- Прошу, добрые люди! Прошу покорнейше зайти в последний раз к нашему дорогому Алексею Нилычу...

Первой поднялась, торопливо осенясь крестными зна­мениями, черноплаточная завалинка. Следом посеменил дед Филаретыч. Сергей пошел в числе первых. В сенях снял со штыря венок и перешагнул невысокий выщербленный порожек.

По бокам поставленного на табуретки гроба уже стояло четыре таких же щитообразных венка. Сергей поставил свой «районный» в изножье и отошел к высокому застекленному комоду.

Через плечо Дуси, каменно застывшей и вцепившейся одной рукой за стенку обитого красным сукном гроба, он увидел лицо покойного...

Народ шел и шел. Каждый останавливался на несколько секунд, окидывал суматошно-растерянным взглядом гроб, сгорбившуюся Дусю, столпившуюся у переборки родню и бочком пробирался на выход.

В слегка напущенной на виски и лоб кружевной кап­роновой косынке вошла Киселева. Четкая вязь черных ниток, воздушно зависших на ее собранных в жгут полосах, подчеркивала бледность лица. В ее неторопливой и, казалось, задумчивой поступи угадывалась та предельная усталость и подавленность, когда уже все вокруг воспри­нимается каким-то странно-новым чувством.

Как и вчера, на сосновой поляне люди расступились перед ней, придержав несуетный и ровный поток с улицы. В просторных стенах крестьянской избы стало тихо.

Киселева стояла перед гробом прямо, неотрывно всмат­риваясь в лицо Стукачева. В ее расширенных глазах стоя­ла тоска, скорбно сжатые губы едва заметно вздрагивали.

Она словно не замечала Дусю, стояла по-прежнему спокойно, задумчиво и отрешенно. Закрыв глаза, она глубоко вздохнула, слегка склонилась, задержавшись на три секунды в недвижном прощальном поклоне, и пошла к порогу.

Поток народа кончился. Тонкощекий мужичок снова вышел на крыльцо, оглядел встревоженную улицу.

- Товарищи, кто на помощь — заходите.

Размеренно-тихим шагом сошел с крыльца пожилой мужчина, держа на ладонях маленькую, вышитую гладью думку со свинцово тускнеющим орденом Красной Звезды, за ним — другой, тоже пожилой, прихрамывающий, обхватив плотную, обтянутую красной наволочкой, посверкивающую наколотыми медалями подушечку.

Слегка согнувшись под притолокой, вышел из светлого проема сеней кузнец Жабин с пламенеющей, оканто­ванной узкой траурной лентой крышкой над головой. На груди его теснились боевые награды, подчеркивая этим его фронтовое братство со Стукачевым. За Жабиным, теснясь в косяках, показались носильщики с гробом, покачиваю­щимся на свитых в канаты, перекинутых через плечи белых полотенцах.

Как только сошли на землю под окна дома, резанули, переворачивая душу, пронзительные гудки поставленных у задворков тракторов и машин.

Вышли за деревню, в сизовато-волнистое пшеничное поле. Свет и тень струились по нему, переливались и растекались во все концы призрачными пятнами. С тоскующими криками «Ки-ирик! Ки-ирик!» падали и взмывали одинокие печальники ибисы.

- Бывало, как снег сойдет, пойдет по полям шастать,— заговорила Валентина Федоровна.— Без шапки, грудь на­распашку, кирзачами — шлеп, шлеп... Все поля обойдет, в каждой деревне побывает, сходку устроит — и любил открытость, людность, чтобы все сходились, и малые, и старые, чтобы, значит, все были в курсе дела.

За лесной канавой среди белых берез снова приостано­вились смениться. Впереди теперь шел, ссутулясь и низко опустив скрученное полотенце, Василий Иванович.

Шли тенистым ухабистым коридором. В лицо веяло преснотой вывернутого подзола, мокрым лишайником, нарождающейся грибницей. Солнце едва просвечивало мягкую листву, дробилось на сучьях, дымясь, стекало по гладким слюдяным стволам. Вблизи и вдали на все лады пели птицы. В глубине леса скрипело надтреснутое дерево. Шли сосредоточенно, молча.

Сквозь деревья слева показался просвет, как будто поле запущенное.

- А это Логово,— кивнула в сторону просвета Валентина Федоровна.— Бывший хутор. Теперь уж навеки — Стукачевская поляна. В лесниковскую свою бытность, на удивление всем, засадил кедровником. Добивался, ездил в Кострому за саженцами. А с чего придумал? Стукачев-то все дивился на кедровые пни, вспоминал, какую красоту сгубили. Тогда и запала мысль.

Вышли на Алексеевское поле, и опять поменялись носильщики.

Краем поля, подминая колокольчиковую синь мягкой, пеленающей шаг травы, обогнули старые, в чащобе тонких кустов, могилы. Над самой кручей Шачи зияла, воспаряя нутряным паром, только что отрытая могила — вся земля вынута на одну сторону, с другой сразу крутой склон. Поперек могильного проема с отвесно уходящими в туман­ную глубь стенками лежало два свежеобтесанных, окро­пленных смоляной слезой кола. Гроб осторожно поставили на них. Он почти полностью закрыл отверстие, густая глубинная свежесть обтекала стенки гроба, и светло-алая, упруго натянутая материя, впитывая влагу, на глазах стала темнеть.

Первым начал говорить Саша-секретарь. Встал на пень, окинул широкую речную долину, над которой белыми молниями бились чайки, посмотрел в безоблачное небо, бледнея в лице, выкрикнул с надрывом:

- ...Товарищи! Ушел из нашей с вами жизни Алексей Нилыч. Все любили звать его Нилычем!.. Нилыч да Нилыч! Как родной он нам был, каждый знает! А спросить: почему? И только сейчас ясно стало: потому что не жалел себя ради колхозных дел, потому что во всем спра­ведливым был, не юлил, не хитрил, не изворачивался — только правду!

После Саши говорил тяжелым, каким-то хмурым, словно бы закоптелым у горна, голосом кузнец Жабин. Медали на нем сталкивались, позвякивали тонко и чисто.

Потом встал на пень Василий Иванович. Закачался столбом, поднял клешнястую руку. Люди, разглядывая его возбужденное, налитое багровостью лицо, запрокиды­вали головы, щурились.

- ...Все сейчас вспоминается, как жили, как работали с ним! Что-то такое надежное, хозяйское в душе держа­лось! — гремел железно Василий Иванович, и клешня его секла воздух — сверху вниз, сверху вниз.— Он хозяйское-то умел расшевелить, задеть, понимал, в этом корень. Вспомните кукурузную кампанию, и тут сумел выйти из положения, выкрутился, оставил клевер. Так что ты, Саша, зря — «не изворачивался». Изворачивался, но с умом, но делу. Зато и получал, конечно, за свою строптивость, за личную самостоятельность! Двадцать лет вел колхоз, экономно вел. Всегда с копейкой жили, не бедствовали! Коллективностью жили, болели друг за друга! А теперь у нас что? Государство деньги дает, не ограничивает, увязли по уши в долгах, как в шелках! Деньги не свои, деньги государственные транжирим, шикуем — чего жалеть, еще дадут! Может ли так продолжаться?..

Похоронной слезливостью в его речи и не пахло, будто выступал на отчетном собрании, резал с возмущением и болью.

- ...Простит меня Нилыч, поймет! Ему плаканье не нужно! Ему спокойней лежать будет, если услышит голос заботы нашей, хозяйского разуменья!..

Сергей осмотрел толпу, поискал глазами Киселеву — ее не было. Не осилила прийти.

Застучали по крышке комочки глины. Бросил малень­кий липкий комочек и Сергей и сразу отошел. Поспешно взяли лопаты копальщики, красная с белыми и желтыми прожилками порода посыпалась обвальным потоком, заполняя могильный провал отдаленным глухим шорохом.

Все стояли тихо, с задумчивой строгостью, сосредото­ченно наблюдая, как хватко и споро работали лопатами копальщики.

В завершение воткнули в холмик гладко обструганную палку с приколоченной к ней увеличенной фотографией Стукачева в рамке — смотрит с лукавой усмешкой, глаза под густыми, сросшимися в глубокой ямке переносья бровями в легком и добром прищуре. Положили венки. И только после этого потянулись к дороге. И каждый, отойдя к порушенной церквухе, оглядывался, словно желая запечатлеть этот новый поднявшийся над речной кручей холмик.
4. Саша-секретарь
Он жил в солнечной половине рубленного из средненьких сосновых плах колхозного дома. С обоих торцов дома щелястые перекошенные терраски, палисадник вдоль стены с кустиками смородины и крыжовника. Сзади сарайки небольшой огородишко с тщательно прополотыми грядками и хиленькими, свесившими зазябшие плети в борозды огур­цами.

Остановившись в проулке, Сергей мельком оглядел плотно затканное травкой подворье — ничего лишнего, припрятанного, положенного, приставленного «про запас». Одни лишь белые поленницы, сложенные на луговине, да широкая железная бочка под капельницей возле зауголка.

Вошел в узенький, освещенный алым предзакатным солнцем коридор, постучал в обитую дерматином дверь. Раздались торопливые шаги, и дверь открылась. Перед Сергеем стояла худенькая женщина с голопузым ребенком на руках.

- А я думала, Саша расшутился. Заходите. Он вот-вот придет,— сказала она приветливо.

Из комнаты, смешно расставляя кривенькие ноги, при­топал мальчик постарше, уцепился за мамкин подол, уставился снизу вверх любопытно, пристально.

- Да вы проходите, Саша сейчас придет с минуты на минуту.

Сергей заглянул в комнату и первое, что увидел,— на оклеенной голубенькими обоями стене портрет Саши в матроске. Положив на поручень обе руки, стоит на носу несущегося навстречу пенно вскипающим волнам катера. Безбрежное море, бездонно небо, и Саша, при­щурив глаза, смотрит вдаль, трепещут ленточки бес­козырки.

Вошел с трехлитровой банкой молока хозяин. Про­пахший кузнечной гарью, железной окалиной, лицо в черных жирных пятнах, под глазами тени.

- Только что закончили. Жабин молодец, ничего зря не выбросит. Обе косилки восстановили. Да еще вот к маме за молоком заходил,— объяснял Саша, звякая стержнем умывальника.

- Моряком был? — кивнул на портрет Сергей.

- Моряком. Как и батя. На Балтике. Он любит все флотское. Я ему, как пришел, и тельняшку отдал. Видели? Латаная, а все форсит. Ну ладно. Идите, молока сначала выпьем. Зина, нарежь нам хлеба.

- А чего свою корову не заводишь? Прокормить тебе — не проблема, техника в руках, травы — полно,— сказал Сергей, присаживаясь к столу и чувствуя сладковатый запах разлитого по чашкам молока.

- Да вообще-то надо. Вон детки маленькие...

- Да он только говорит, Сергей Сергеевич,— вступи­лась, выйдя на кухню, Зина.— У него все причины. Что за мужик, не знаю. Любое дело с оговоркой, - что люди скажут? В прошлом году председатель выписывал телушку-первотелку, и деньги были — отказался, уступил Софье Лапиной, у той корова пала. Нынче опять была возможность — не взял.

- Ты, Зина, не понимаешь, что я же секретарь! Если буду загребать по делу и без дела — что же люди скажут?

- Ну и наплевать — секретарь,— начала сердиться Зина, притряхивая на коленях сынишку.— Тебе сколько за секретарство-то платят? А-а! Только шишки собираешь! Один колхоз знаешь, семьи у тебя нет!

- Зина, ты чего? — удивился Саша.

- Да надоело мне, ни днем ни ночью покоя нет, чуть что — стучат: «Саша, выручай». Нельзя таким быть в наше время, нельзя. Вот вы, Сергей Сергеевич, про корову сказали, ну, заведем, только я не знаю, накосим ли? У него же опять пойдут одни оглядки-догадки: а что люди подумают?

- Ну ты, Зина, совсем меня...— ухмыльнувшись, поперхнулся Саша, и упругие щеки его смущенно заалели.

- Эх ты-ы, да не пригорюнивайся только!.. Молока хватает нам, так я, не подумай чего!.. А что все одно молоко принялись пить! — спохватилась вдруг она.— Суп на плите горячий, картошки с луком поджарю. А вот огурцы только магазинные из банки. Вон Сергованцевы уже свеженькие с грядки рвут. Вчера Глафира дала один попробовать — прелесть. Да я бы тоже вырастила, Сергей Сергеич, да пленку надо. И опять секретарю нашему не досталось. Привезли целый рулон силос закрывать. Меньшов разрешил выписывать по десять метров на хозяйство. И вот — с пустыми руками. Ну, ладно, ладно, все, молчу, Сашенька, молчу.

Они перешли в соседнюю комнату. Саша вынул из комода толстую, в корках, тетрадь с жирной надписью «Заседания бюро». Сели к столу.

- Я думаю провести расширенное бюро. Надо пригла­сить коммунистов-механизаторов,— энергично начал Са­ша.— Бюро проведем в четыре утра. Согласны?

- Чего спрашивать. Дело хозяйское. Только вот что, давай условимся на «ты», как-то сподручнее. Мы же с тобой одних лет, корысти между нами никакой, чины равные.

- Не скажи, все же ты — представитель района, уполно­моченный!— засмеялся Саша.— Был у нас весной заворг Подгайный — сразу начальство чувствуется, власть. «Вон тот, говорит, трактор, что за деревней сеет, перегони сюда, к этому, и пусть сеют вместе на одном поле — все поближе к передовому методу».— «Экое поле,— говорю ему,— три гектара, они же тут мешать друг другу будут».— «А ты, говорит, перегони, скоро фотокорреспондент должен прие­хать». Вот так, и не прекословь, голос важный, осанка что надо, смотрит вроде и на тебя, а присмотришься — мимо, и во всей фигуре дородство. В общем, ладно, до­говорились,— и Саша, смеясь, крепко хлопнул Сергея по плечу.— Главная задача — расшевелить, пусть каждый вспомнит и растревожится: я — коммунист. Их у нас пять, это мало, и немало. Если бы каждый работал, как устав тре­бует: со всей силой, с полным зарядом. И другие бы потянулись. Да! Так и пометим: это главное! И еще пого­ворить надо с Лапиным, побеседовать персонально.

- Персональное дело?— спросил Сергей.

- Протоколировать не будем, дело заводить сейчас не время. Отобьем руки, потеряем работника. Да и канители не оберешься. А поговорить по душам надо. Наглеет человек. Моду взял за бутылку шабашить. Старуха Куприянова вчера в магазине берет две «Русских». Ее спрашивают: «Куда тебе столько?» А она: «Как, батюшко. Теперь все на бутылочке построено. Накосила за оврагом копну козе, как привезти? Лапин запросил такую вот»,— и трясет бутыл­кой. Стыдоба! — возмущается Саша, и щеки его опять густо пунцовеют.

Дверь широко отворилась, показалась сначала заострен­ная в бугорках срезанных сучьев палка, а затем, дер­жась за косяк, перевалилась дряхлая, слепо моргающая старушенция. Упершись взглядом в печку и постукивая палкой, она тоненько, едва справляясь с одышкой, за­вела:

  • Саша, к тебе, помоги... Матвей пьяный раздурился. Меня выгнал, Анну с Надюшкой не выпускает, издевается, как бы чего не сделал. Я начала уговаривать — меня сов­ком... Саша, сходи, тебя послушается. Зачем ему выдают деньги? Разошелся, как зверь. Господи, да что же это на свете делается!..

Саша закрыл тетрадь, поднялся. Пока шли по улице, Саша рассказывал:

- Телятница наша. Молочников поднимает — самое трудное, хлопотное дело. В позапрошлом году строили дом шабашники. Один с виду тихий, молчун — овечкой прики­нулся, попросился к Анне. Все разнюхал: сама — рабо­тящая, скотины полный двор, деньги неплохие зарабатывает, характером терпеливица и собой вполне пригожа,— живи, блаженствуй. Она пожалела: мужик одинокий, бродяж­ничает — и приняла. Через год этот тихоня хозяином себя посчитал, словно в доме все его, сам нажил. Полетели упреки-укоры, ты такая-сякая, а потому молчи и давай на вино денег. Напьется — руки поднимает. Я его предупреж­дал: отправим куда следует, — побаивается, присмиреет, месяц-другой не слышно, а потом опять. И отправили бы, да Анна заступается: «Не надо, не трожьте, он слово дал». Просто удивительно, до чего же терпелива русская баба! Вот пока все и сходит ему с рук...

Дом высокий, с потресканными, в голубеньких скорлупках краски наличниками, под шифером. Сзади — двор с широ­кими, на машине въедешь, воротами.

Поднялись в полутемные прохладные сени. Через просте­нок слышалась визгливая непристойная брань:

- Стервозина! Подобрал, спасибо скажи!... Саша с силой распахнул дверь.

Посреди избы стоял, пошатываясь, тощенький растрепан­ный мужик. Мятая рубаха выбилась, штаны едва дер­жались на узких, вихляющих бедрах. Он держал совок, поддерживая равновесие, постукивал им в пол, и с совка на чистую половицу сыпалась зола.

Он взглянул исступленно-злым взглядом, провел корот­копалой ладонью по мокрому лбу, заикаясь, едва вымол­вил:

- Эт... Это ч... че? Ка... Какого вам?..

Анна сидела в уголке между шкафом и перегородкой, загородившись стулом. В ее коленях, крепко прижавшись, стояла черноволосая смугленькая девочка. Ее худенькая, изогнутая спинка с четкой — наперечет — строчкой позвон­ков, обтянутая желтым ситцевым платьишком, напряженно вздрагивала.

Саша с ходу выхватил совок, рявкнул:

- Ну-ко, за порог! Приведи себя в порядок! — И, взяв мужика за шиворот, подтолкнул к двери.

Тот было капризно перевел плечами, попытался вывер­нуться, но Сашина рука давила, и мужик, что-то мямля, поковылял в сени.

Закрыв за ним дверь, Саша взволнованно и строго заговорил:

- Анна, просто обидно за тебя! Чего ты скисла-то, си­дишь растрепанной курицей! Испугалась! Дала бы раз про­меж глаз, чтобы закувыркался! Паршивец! Смотреть тошно!

- Не могу! Не могу я драться, Саша!— сказала она, и в глазах заблестели слезы.

- Тогда как хочешь, Анна, но мы на это безобразие не будем смотреть, — пропишем твоему милому принуди­ловку! Ты его жалеешь? А дочку тебе не жалко? Ты пос­мотри на нее — дрожит вся! Мать тоже на старости лет бедствует! Как хочешь, но мы их в обиду не дадим! Вот тебе мое слово! Хватит!

- Боюсь я его, — качала растерянно головой Анна. — Скажет: «Заявила, упрятала». Потом мстить будет.
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   25

Похожие:

Страницы деревенской жизни iconО. В. Творогов Что же такое "Влесова книга"? по "Русская литература", 1988, №2
Деление на страницы сохранено. Номера страниц проставлены вверху страницы. (Как и в журнале)

Страницы деревенской жизни iconОт составителя
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconДайджест г орячие страницы украинской печати
«Літературна Україна», «День», «Донецкий кряж», «Дзеркало тижня», «Голос України», «Високий замок», «Крымская правда», «Чорноморські...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы жизни и творчества писателей,...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Літературна Україна», «День», «Донеччина», «Дзеркало тижня», «Голос України», «Високий замок», «Первая Крымская», «Чорноморські...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Донеччина», «День», «Дзеркало тижня», «Крымская правда», «Газета по-українськи», «Зоря Полтавщини», «Деснянська правда», «Високий...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Донеччина», «Голос України», «День», «Крымская правда», «Кримська світлиця», «Зоря Полтавщини»«Дзеркало тижня», «Високий замок»,...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест-портрет
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...






При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
h.120-bal.ru
..На главнуюПоиск