Страницы деревенской жизни






НазваниеСтраницы деревенской жизни
страница23/25
Дата публикации04.03.2017
Размер3.31 Mb.
ТипДокументы
h.120-bal.ru > Литература > Документы
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   25

И одет нездешне, как-то прохладно-легко, курортно. Соломенная, как сито, шляпа, теннисочка, аккуратно обтя­гивающая круглый животик, тонкие белесые брюки под ремень, востроносые в дырочках штиблеты. В руке широкий портфель с двумя застежками. Ходит не торопясь.

Инспектор госстраха по списанию сельхозкультур Малодушников — фигура для колхоза важная. Вот почему окру­жил его Меньшов вниманием, смотрит в глаза, хлопочет, зубы заговаривает. И всем работу срочную нашел, чтоб лишнего при инспекторе не сказали. Сашу-секретаря отправил в «Сельхозтехнику», Киселевой велел заняться перевеской телят, Василий Иванович косил дальние новосельские клевера. Сопровождать Малодушникова по пред­назначенным к списанию полям на два дня вышла агроном Надежда. На подводу закрепили Коську. Тот, попыхивая папироской и встряхивая огнистым чубом, важно подер­гивал вожжи, держал путь от одного заросшего осотом да сурепкой с редкими кустиками ржицы поля к другому.

На третий день, когда Сергей пришел в контору с си­лосной траншеи, они явились с объезда.

Малодушников выглядел уставшим, одутловатое лицо в бисере пота. Бросил портфель на тумбочку, изнеможденно плюхнулся на стул, вытащил платок и, промокая им пы­шащие жаром щеки, сипло сказал:

- Подбей бабки.

Надежда зашуршала записной книжкой, пододвинула счеты, сбросила на сторону костяшки.

- Значит, Подольново — двадцать два гектара, Федуловка — три, Головино — четырнадцать.

Надежда щелкала выгнутым пальцем, перебирала старо­давние названия урочищ и деревень – поле Лешего, клинья Слезылей...

- Всего получается девяносто восемь гектаров,— де­ловито сказала она наконец.— Как договорились — Бори­совское не берем, подлежит уборке.

- Оказалось только девяносто восемь, а заявку на сто пятьдесят дали. Как это понимать? Катай теперь акты. Три экземпляра,— тем же загнанным тоном сказал ей Малодушников и, порывшись в портфеле, вытащил исписанный листок.— Вот образец. Катай.

Надежда отодвинула графин, заволновалась — надо на­писать красиво, без помарок.

- А вот здесь написано «...снег лег на незамерзшую землю, создалась высокая температура, в результате посевы подверглись выпреванию...» У нас наоборот — вымерза­ние — снегу было мало, а морозы — жуть,— остановив писанину, посетовала она.

- Ну, пиши — вымерзание. Можно и так. Вошел Меньшов, а за ним маленькая и толстая — как колобок вкатилась — бабка. Она беспрерывно тоненько та­раторила, и щеки-мячики ее так и подпрыгивали, так и пружинили...

- ...Убирайте, пока не натворили! Игорь Сергеевич, убирайте, набедокурят. Или раскатят, или спалят. Уже раму высадили, занавесили одеялом. Вчерась иду — страхи гос­подни! — стукоток, возня, визги, переборка трещит! И все из-за этой лупоглазой Маринки, весь сыр-бор из-за нее...

- Куда я их уберу, Клавдия Осиповна, куда? Разве кто пустит! Пусть уж живут, за дом мы отвечаем. Пусть живут, а острастку я им сегодня дам.

- Пиши расписку. Нет, нет — пиши,— настаивала бабка.

Меньшов, подумав, вырвал из тетради лист, не приса­живаясь что-то машинально начеркал.

- Давай печать. Чего филькину-то грамоту...

И печать достал из пиджака Меньшов, вытянул губы трубкой, подышал и, наложив ладонь на ладонь, придавил с силой.

- Бери! На прокорм мышам пригодится.

- Ас постояльцами поговори, Игорь Сергеевич, по­говори,— пряча листок в карман кофты, говорила бабка.— И Маринку постыди. Офармазонела девка. Ну-ко, сегодня захожу в дом-то, а она сидит у мужика на коленях — це­луются. Хоть бы им что, без всякого стеснения, даже не взглянули. Словно в рожу-то мне кипятком — попятилась, твержу: господи, господи, что деется!..

- Привезли помощников — горе!— возмутился Мень­шов после ухода бабки.— Оказывается, временных набрали. Оформились по объявлению и тут же в колхоз. Лишь бы отделаться.

- Словно в рожу кипятком, говорит. Напугали бабку!— неожиданно засмеялся Малодушников.

- Девка — бой, что говорить. Ничего, работать может. Сено подает на скирду наравне с мужиками, хватка и сно­ровка есть. Но легкомысленна, подурить любит.

Меньшов присмотрелся в окно, занервничал:

- На помине-то, как сноп с овина,— идет. Опять де­нег просить, это точно!

Легонько постучав, вошла стройная синеокая девушка.

Она стояла, поигрывая глазами, покачивая талией, смотрела в лица выжидательно примолкших мужчин, словно гипнотизируя их своим обворожительно-вольным и ласковым взглядом.

- Ты почему сегодня, Марина, не работаешь? Я только что с поля, все ваши там работают, а ты прохлаж­даешься,— сделав серьезное лицо, спросил Меньшов.

Марина вздернула тонкую стрелку бровей, открыла алый припухший ротик и, выдержав взгляд Меньшова, сказала:

- Эх, товарищ председатель, упреком встречаешь! Да и упрек-то ваш зря. Я же сегодня дежурная. Пят­надцать ртов надо накормить. Я бы лучше сено подавала.

- А-а, тогда извини,— поперхнулся Меньшов.— А чего пришла? Зачем?

- Деньги нужны. Надо продукты закупать, а то и работу бросят.

- Ты обожди, Марина, какие продукты? Картошка у вас есть, гороху не ограничиваем, кончится, берите у Анастасии еще, мясо тоже пока есть, молока по литру па человека хватает, хлеба достаточно. Какие еще продукты закупать?

- Как какие? А маргарину? Сахару?

- Не дам денег. Вас работать прислали, а не... – не нашелся что сказать Меньшов.

- Работать? А работать ли? Вы знаете, я бы не поехал сюда, гуляла бы сейчас по Костроме. Я ведь только с мелькомбината уволилась, там лаборанткой работала, а мне и говорит одна начальница из «Продтоваров»: «Съезд в колхоз, отдохнешь, позагораешь, цельного молока напьешься». Вот и оформилась, приехала, а оказалось, хуже мелькомбината,— вкалывай на жаре. Да и погулять-то не с кем, какие-то тюфяки набитые подобрались. А кол­хозные — все зелень, нечего и связываться.

- Это какой же тюфяк печать-то тебе на шее по­ставил?— озоровато, с прищуром разглядывал Марину Меньшов.

- На шее?.. Ох, товарищ председатель, зря намекаете. Это же от работы сенокосной метка, перестаралась, по­давала на скирду, а рука-то сорвалась, череном в шею, вот! А вы на любовь думаете! Говорю, что не с кем. Тоска! Не жалливый вы, товарищ председатель. Приходит к вам девица, стоит перед вами покорно, всей душой открыта, вся в ваших руках, и собой ничего вроде,— Марина тряхнула тусклым гречишным облачком, сдвинула, напружинила то­ченые, в засохших царапинках ноги, прижала ладони к силь­ным широким бедрам.— Как, а? А вы-ы! Так черство, грубо: не дам!

Меньшов стушевался. Было видно, что слова Марины приятно тревожили его и подтравливали запрятанную до поры блудную повадку. Он не знал, что говорить, рас­краснелся и, как-то суетясь, поспешил сесть за свой стол, словно само ощущение этого обжитого, привычного уголка могло прибавить ему самостоятельности, твердости и сделает более впечатляющей начальственную осанку.

- А председатель-то у вас — ничего, можно бы на зеленую сходить,— вдруг заговорщицки подмигнув Малодушникову, вынесла оценку Марина.

Меньшов, сдерживая отрадную улыбку, кривил губы, натуженно морщил лоб.

- Хватит, Марина. Ведешь себя развязно. Иди.

- Да уж пойду, товарищ председатель! Эх, вы! Разве так девушек провожают!

- Девка не промах, сразу видно,— заулыбался Малодушников.

- Да-а,— неопределенно сказал Меньшов, когда она закрыла дверь. Потом начал жаловаться:— Как все надоело! Дрягаешься день-деньской, и туда, и сюда успевай, а выше лба уши-то не растут... Посетителей! Посетителей! Придут языком побрехать, а ты нервничай! Надел хомут и не рад! Жена всю шею переела: бросай, переходи в школу зав­хозом. Не знаю, что и делать. До отчетного поработаю, в там видно будет... Сергей Сергеевич,— обратился вдруг Меньшов,— сходи-ка на зерноток, проверь, как идет дело с ремонтом. Мне-то нельзя уходить, сейчас зоотехник по­дойдет, будем делать расчет по надою...

Под сумрачным, чисто выскобленным навесом побря­кивали, постукивали. Возле барабанной сушилки Сергей увидел толстяка Сяву со шприцем в руке. Другой парень торчал по пояс из топки,— когда он вылез, оказалось, что это Жабин.

- И здесь в наладчиках?— спросил Сергей, протягивая руку.

- Надо,— сухо ответил кузнец, подставляя плоское запястье — ладони были выпачканы в глине.— Кирпич выгорел, на замену нет, нужен огнеупорный.

Прошлись от машины к машине. Жабин коротко пояснил: у этой надо менять электромотор, у той — не хватает решет и вытянуты ремни.

- А помощник только один?— кивнул Сергей в сторону шприцующего подшипники Сяву.

- Еще его дружок Коська, да вот сняли на лошадь агента возить.

- Управитесь к уборке?

Дело за материалом. Как обеспечивать будут. В прошлом году зерно пошло, а сушилки не работают. Сорок бункеров запарилось, гнилью пошло — не подойдешь. Бульдозером спихнули в канаву.

Мимо навеса проехал трактор «Беларусь». В квадратике сдвинутого стекла желтым подсолнухом покачивалась соло­менная шляпа.

- Дело сделал, провожают. Завтра Коська придет,— сказал Жабин, мрачновато посматривая вслед по-козлиному прискакивающему на дороге трактору.

Поговорив еще немного с кузнецом, Сергей пошел в деревню. Он хотел свернуть у пекарни и пройти к дому Валентины Федоровны выкошенным гуменником. но, взглянув на просвеченную низким солнцем контору, увидел маячившую фигуру Меньшова и не решился пройти мимо.

На полу коридора серый слой пыли, окурки. Осушенный бачок открыт, висит пристегнутая цепочкой кружка. На дверях бухгалтерии небольшой кованый замочек.

Сергей дернулся к председателю, но дверь не подалась. Дернул с силой. «Что за чертовщина — заперто!»

В недоумении пожимая плечами, вышел на смятую, исковерканную колесами луговину.

Из проулка скученной толпой высыпало с десяток муж­чин. Большинство в пропотелых майках, некоторые по пояс голые, обожженные плечи в волдырях, красные, и в глазах какой-то томящийся жар. На груди длинного и худого шедшего впереди мужика от плеча до плеча распластался огромный орел. У каждого подмышкой по бумажному свертку и березовому, с привядшей листвой венику.

Ткнулись в запертую дверь конторы, загалдели, засипели простуженно:

- Поцелуй пробой, шатия!

- Вот это встречают!

Татуированный мужик подошел к Сергею, долгоносое и узкое лицо его раскалено, весь он как бы сгорает от неутолимой жажды.

- Где председатель?

- Куда-то ушел. В чем дело?

- Он обещал отвезти нас в Свозово, в баню. Велел приходить после работы к конторе.

- Неужели опять обманул?— загремел мужик, размахи­вая веником и расчесывая грудь горбатыми ногтями.— Мы жаримся на жаре с его сеном, все тело изъело, че­сотка — терпежа нет, а он не может в бане попарить!

- Как это нехорошо все-таки! — по-детски тоненьким голоском завозмущался кругленький лысоватый мужичок со вспухшими в кровяных мозолях ладонями. — Руково­дитель и такой несерьезный — слово не держит! Вот мы напишем в «Северную правду» — заботы о людях нет!

- Чего писать! Мы ему сами пропишем здесь, про­парим!— грозил мужик с татуировкой, потрясая тяжелым, пышащим свежей горечью листвы веником.

Узнав в Сергее районного представителя, окружили, стали жаловаться:

- Спросишь, и разговаривать не хочет!

- Не выйдем завтра на работу!

- Товарищи, не волнуйтесь, обождите. Найдем сейчас транспорт,— сказал Сергей и, пробившись сквозь замкнутое кольцо, направился к мастерской.

К счастью, приехал с поля Табачников. Тележка ис­хлестана клеверной сечкой, в зеленых потеках, на бортах космы измочаленной травы.

Не отказался. Улыбнулся, с пониманием кивнул:

- Отвезем в баньку!— и тут же поехал.

Когда Сергей подошел к конторе, мужиков уже не было. Из открытых дверей крыльца тянулся шлейф пыли — убор­щица мела полы.

Сергей зашел позвонить Кипяткову, надо было докла­дывать насчет установленных «семи процентов». Сел на председательское место, огляделся.

На плоской, разрисованной причудливыми цветами тарелке стоял вверх дном стакан. Сергей взял его: острый запах водки перехватил дыхание.

«Дрягаешься день-деньской и туда, и сюда...»— вспом­нились жалобы Меньшова. «Да, вот так и работаем»,— думал Сергей, вцепившись в трубку и чувствуя, как все в нем озлобляется.
6. Вынужденный забой
Ветеринар Попов, непомерно сутулый, с длиннущими красными мясистыми руками, виновато стоял перед вос­седающим Меньшовым.

- Эку моду взяли: скотина чуть скуксилась—кровь пускать! Что не работать-то по-коновальски! Вы же должны лечить животину, поставить ее на ноги! А они одно зала­дили: вынужденный забой! Не канителясь, не советуясь — вынужденный, и все!— нервно говорил Меньшов, комкая в пальцах акт забоя.

- Нельзя было оставлять, Сергеич,— дует! Вскрыл брюхавину — нагольная крупа. Обожрался, выходит,— оправдывался Попов.

- Значит, недосмотрели! Телятниц спрашивали?

- Какие это телятницы, Сергеич!— робко возмущался Попов, шоркая кистями по коленкам.— Сегодня Марья, завтра Дарья. Догляду нет. Вон в Осинках у Елены ни одного случая за год.

- А где я возьму постоянных-то, никто не идет. Может, твоя жена пойдет?

- Вы мою жену не троньте! Вы же знаете, у нее руки больные.

- Куда теперь мясо девать? Кабы живьем на мясо­комбинат — без канители, и все в план! А вы сразу кровь, пускать!

- Да нельзя было медлить, Сергеич!

- Большой телок-то?

- Да килограммов на сто сорок чистого.

- Рабочим выдадим, пусть едят. И колхозники пусть берут по рубль сорок восемь.

- Без справки нельзя и в местный расход, надо справку от ветстанции. Рискую я, Сергеич.

- Тебе говорят: пока провозишь — два дня пройдет, а холодильников у нас нет — протушим. Скажи там Ана­стасии, пусть торгует.

На мясо охотники нашлись. Полтуши Анастасия отло­жила рабочим. Другую половину пустила в расход. За мясника орудовал Николай. Высоко сдвинув рукава тель­няшки, рубил на плоской плахе мясистый задок широким клейменым топором, хакая в такт грудью. Спекшиеся сгустки темной крови оплывали на 'посеченную плаху, и Николай счищал их лезвием на пол.

Стоял за мясом и Саша-секретарь.

- Часто бывает вынужденный забой?— спросил Сергей у Саши.

- Раньше реже было, тянули — вдруг оклемается, до падежа дело не доходило. На последнем правлении Попо­ва-то оштрафовали за падеж на треть оклада. Так теперь он боится. Чуть что — резать.

Торговля шла бойко. Сергей проявил заботу о Саше, крикнул:

- Секретарю-то оставьте долю, Анастасия!

Саша, смутившись, ткнул его локтем:

- Да брось ты!

Из ворот вывалился Халезов. Под одной рукой лох­матые в черных коростах ноги с расщеперенными копы­тами, под другой — белорожая лопоухая голова.

- Это не перут, кряси поятся, рапоты много. Я фот фсял, опалю, фыйтет хорошая стутен,— пояснил он на ходу Сергею.

В прогоне раздался сильный и четкий рокот мотоцикла. Желтая запыленная коляска высоко прискакивала на буграх, колесо повисало в воздухе. Мотоциклист лихо подъехал к складу, резко тормознул, колесо съюзило по траве, ос­тавив лысый след. Приезжий снял желтый шлем, сдернул плоские прямоугольные очки.

- Участковый Ладанкин, как по запаху прикатил, - сказал кто-то из женщин.

Ладанкин подошел, на ходу сбивая с погон пыль, сверк­нув черными глазами, сухо поздоровался. Перед ним рас­ступились, образовался коридор, в конце которого наяривал топором Николай. Но Ладанкин в склад не пошел, при­гласил Анастасию на улицу.

Анастасия вышла, приветливо улыбаясь. Крупные складки лица напружинились, перепоясинка на носу обоз­начилась резче и ядренее. Они о чем-то любезно поговорили у припертой колом к стене воротницы.

Потом участковый сел на мотоцикл и укатил к конторе. Торговля пошла дальше.

Подошла и Сашина очередь. Анастасия выбрала вес побольше, попестовала, пощупала, заменила приложенную Николаем в довесок жиловатую култышку мясистым кус­ком.

- А вам? Выбирайте!— нескрываемо льстивым тоном предложила Анастасия Сергею.

- Нет-нет, я так зашел,— отмахнулся Сергей и вышел вслед за Сашей-секретарем.

Возле конторы Саша остановился, сказал:

- Меньшов участкового вызвал, рабочих испугался. Говорит, грозили ему... Ты где после обеда будешь? Я-то сейчас поем и пойду в Головино, у Сергованцева мотор застучал.

Ладанкин сидел за председательским столом, писал. Сбоку от него, прислонившись спиной к стене, долгоносый рабочий в мятой, замызганной рубахе. В разрез широко расстегнутого ворота с его плоской груди зорко и хищно смотрел орел.

- ...И не грозился я, поклеп это. А то, что обозвал «сучьим потрохом», так у меня такая поговорка,— говорил он, нервно елозя по стене спиной.

- Это еще что такое! Тебе председатель — кто?

- Я понимаю. Ну вырвалось. А вообще-то как было не ругаться, товарищ участковый милиционер! Мы горба­тились весь день на жаре, на слепнях, все поле скопнили. Он самолично пообещал прислать стогометатель и не при­слал. А ночью дождь, копны пролило. И он на другое утро дает нам распоряжение — растрясать! Разве такое не взорвет! Вот я ему и сказал как следует! А чтобы грозиться — этого не было! Есть свидетели, спросите. А во­обще, опять же — разве это дело? Нас пригнали за во­семьдесят верст из города, оторвали от дела, а местные болтаются, пачками ходят от наших до ваших!..

Сергей напился из графина и вышел. Скоро вышли и Ладанкин с рабочим. Ладанкин, на ходу застегивая планшетку, назидательно говорил:

- В разговоре будь покультурнее, смотри, с кем гово­ришь-то. А у тебя и председатель — сучий потрох...

Рабочий молчал. Насупившись, взбугрив желваки, за­шагал по тропе.

Ладанкин завел мотоцикл и покатил к амбарушкам.

Сергей сел на залощенную лавку у пробитого колесами трактора штакетника, раскрыл записную книжечку, вник в разграфленную табличку ежедневных данных о ходе за­готовки кормов в хозяйствах района. Колхоз «Исаевский» в последнее время подтянулся с сеном до среднерайон­ного уровня. Правда, установленные «семь процентов» вы­держивались не каждый день, но, судя по сводке, и в дру­гих колхозах дело обстояло не лучшим образом — график зачастую срывался. Вызывала тревогу уборка естественных сенокосов. Как ни крути, ни оправдывайся — заросло, не заросло,— их числится четыреста пять гектаров, а скошено пока тридцать. Ну пусть половина площадей, как уверяет Олеха-Месяц, «деревянная» трава, «елошник да брядина», пусть. А двести-то гектаров наверняка трава настоящая, всамделишная и ее надо косить?..

Послышались пришаркивающие шаги. Из-за угла кон­торы вывернулся Варнаков. Прожаренные солнцем густые волосы копной, лицо потное, да и походка веселая — не­устойчивая, рассеянно-вольная. Увидев одинокого Сергея, подсел с явной охотой почесать язык,

- За какую вас сюда провинность? Тяжело здесь руководить, народ вольный, распущенный, да и тот уезжает. Школа только три класса, дальше — в Свозово. Кругом бездорожье... А где сейчас этот инструктор Козлов? Раньше все сюда присылали, я всего одну посевную работал, а как надоел он мне!.. В сельском хозяйстве ни бум-бум, а все с указаниями. Приезжает, помню, еще снег в поле, первым делом: «Как плуга? Подготовили, обкатали?» Прямо смешно. Чувствуете глупость мысли —«плуги обкатаны». Чудик. Такой важный вопрос — в кавычках, конечно,— о многом говорит. Посевная началась, у него одна забота — сводка. Переживает, смотреть тошно,— как бы по гектарам не отстать. Еще не посеяли, и завтра не посеем, а давай,— потом, говорит, выровняемся.

Сергей, убрав записную книжку, слушал изливания раз­мягченного Варнакова.

- Я и не пошел бы в председатели, меня Кипятков уговорил, понравился я ему чем-то, да еще в дипломе все общественные науки на «отлично». А сняли, обрадовался. А чего? Нервы-то трепать? Сейчас спокойно, обзавелся хо­зяйством. Молока — хоть залейся. Закатаю на зиму телен­ка, тройку ягнят... Видели в конторе Любу? Это моя жена,— с нескрываемой гордостью сказал, помолчав, Варнаков.— Она у меня молодец, дельная. Зашились бы без нее. Все расчеты ведет, всю контору тянет...
7. На ферме
Ферма стоит недалеко от деревни среди размятой, рас­тасканной колесами и гусеницами луговины, задним торцом упираясь в высоченные, подтопленные стекающей навозной жижей и от того засохшие ели. Зеленовато-коричневая кашица, словно лава, наступает на них, опаляя живые стволы.

С другой стороны горбатилась набитая силосом тран­шея. Зеленый сок, пузырясь, сочился из-под подошвы. Выше стоял похожий на огромный полураскрытый мухомор стог.

Сергей перескочил глубокую колею с черной и густой, как паста, жидкостью и пошел к воротам по обломкам набросанных досок.

На ферме был полумрак. Мерно, с глубокими вздохами жевали жвачку коровы. С обеих сторон слышалось звонкое биение струй о подойники. Пахло горячим коровьим духом, молоком. Приглядевшись, Сергей рассмотрел в проходе Филоретыча. Он сидел на фляге.

- А чего без света?

- Не включаем. От мух спасу нет, заедают. А в тем­ноте терпимо.

К ним подошла с полным ведром Уткина, стала сливать в высокий узкий молокомер, мерная линейка пошла вверх. Филоретыч, встав на колени, внимательно смотрел на шкалку.

- Стоп! Хватит!— оживленно закричал он.— Десять еще! Значит, всего твоих стало сорок.

- Сорок, да,— подтвердила Уткина.

- Пока косил луга, веса сломались, сколько времени прошло — не могут сделать. Хорошо, молокомер нашелся,— объяснил такой вид учета молока дед.

Филаретыч в порванных спортивных кедах кружился вокруг фляг, хлопал крышками, шуршал журналом.

Показалась хозяйка фермы — Валентина Федоровна. Поставила два тихо шипящих ведра, встряхнула занемев­шими руками.

- Когда только сделают нам электродойку. Пятнадцать коров руками отдоить тяжело. Наверное, мы последние.

- Да нет, есть еще старые фермы,— сказал Сергей.

- Вот у меня доярка Елизавета Жабина ушла на пен­сию. Надо подменять. Попросила пока двух костромичек, что из «Продтоваров»-то...

Сергей пошел по проходу. Подоенные коровы лежали на голом выскобленном полу, время от времени отрыгивая жвачку и шумно переводя дух. Челюсти двигались раз­меренно, резиново похрустывали. Еще неподоенные тре­вожно взмыкивали, беспокойно переступали и гремели це­пями.

Напротив продолговатого оконца под белорожей широко­костной коровой на маленькой скамейке сидел Николай. Пасмурный свет падал на его ладную, обтянутую тель­няшкой спину с перекатывающимися лопатками, на светлый затылок. Руки его сновали над подойником уверенно и быстро — попеременный бой струй сливался в легкое журчание. Корова, блаженно закрыв большие глаза, пома­хивала длинным хлестким хвостом, порой доставая до его подрагивающего затылка. Он сбивался с ритма, встря­хивал головой, но работу не останавливал, терпел.

Последние струйки бесшумно юркнули в густую подушку пены. Николай на прощанье ласково потрепал ослабевшее жидкое вымя, похлопал доену по тугому, как барабан, боку и отодвинул скамейку.

- Классно работаешь, любо смотреть! — с неподдельной искренностью похвалил Сергей.

- Натренировался. Я тут за нештатного дояра, каждый день и утро, и вечер.

- Чего в нештатных — ни то ни се. А если в штат записаться? С женой соревнование устроить?

- В штат? Это можно, есть такая мыслишка. И с Валей разговор был, она не против. Вот сделают электродоение — обязательно приду.

- А собираются проводить электродоение?

- Молокопровод уже сделали. И опять какая-то за­гвоздка.

Сергей взглянул вверх и увидел прикрепленную к столбам над кормушками светлую, с тупыми пластмассовыми сосками трубку.

- А главная-то загвоздка — заботы нету, доят, и лад­но,— Николай слил молоко в пустой подойник, взял скамейку и перешел к соседней корове.

Он выдернул подоткнутую под ремень тряпку, растер вымя, смазал соски вазелином и пошел наяривать.

Сергей перешел в другой конец двора. Две женщины сидели под коровами. Одна из них, пожилая, сидела на скамейке, сильно выгнув спину и отвернувшись. Доставала соски на ощупь и медленно, с усилием тянула. Она боялась, что корова хлестнет ее за непривычно нудную и канительную дойку и опасливо жмурилась. И корова время от времени припечатывала тяжелую влажную метелку к ее выгнутой спине.

- Ой, всю исхлестала! Да стой же, стой! — говорила она плаксиво и обессиленно опускала руки.

Другая сидела под выменем на корточках. Зажатый голыми округлыми коленями подойник чуть наклонен, струйки вспарывают пену равномерно и уверенно.

Что-то знакомое показалось Сергею в ней.

Женщина, опершись рукой о колено, легко встала, мимолетно провела ладонью по крестцу коровы, пере­шагнула выгребной желобок и чуть не наткнулась на Сергея.

Это была Марина. Слегка кособочась под тяжестью ведра, она удивленно остановилась. Грубый халат скрадывал ее фигуру, она выглядела простовато, неловко и, очевидно, смущалась своего вида.

Сергей молча смотрел на нее. Даже в сумраке он чувствовал силу ее жгуче-синего взгляда.

- Кто тут еще путается,— сказала недовольно Ма­рина, взяв пустое ведро, подошла к соседней корове.

- Когда же вы, Марина, научились так красиво доить? — спросил Сергей, понимая, что мешает своим при­сутствием.

- Велика премудрость за соски дергать.

- Все равно сноровка требуется, навык. Вон у соседки-то неважно получается.

- Да ведь сама-то я деревенская. Мама и сейчас корову держит.

Стукнула дверь. Нагнувшись под притолокой, появился в светлом проеме старший пастух Георгий Феликсович. Подошел широким, четким шагом, гаркнул:

- Здравствуйте, товарищи!

- Здравствуй, здравствуй, товарищ отставной майор! — ответил за всех Филоретыч.— Что-то сегодня запозднился, все молоко уже смешали.

- Смешали?! Не оставили? — оторопело вытянулся Ге­оргий Феликсович.

- Да оставили, оставили. Как же, знаем, не нарушишь свою привычку,— поспешил успокоить Филоретыч и подал прикрытую марлей пол-литровую банку молока.

- Вот спасибо, — обрадовался Георгий Феликсович. Он сдернул марлю и, сдунув еще не стаявшую пену, быстро, с горловым урканьем, осушил банку.

- Хорошо, черт побери! Хорошо! — расхваливал он, вы­тирая губы.

- Облюбовал Красавкино молоко. Говорит, самое вкусное. Мы уж знаем, придет пить, не смешиваем. Надо уважать — старший пастух, не хухры-мухры,— смеясь и под­мигивая, пояснил Сергею Филоретыч.

- Как коровушки дают, товарищ командир? — пропус­тив мимо ушей стариковскую иронию, дружелюбно спросил Георгий Феликсович.

- Надои, надо сказать по чести-совести, справные, до двенадцати литров, и все прибавляют. На Афонихе пасешь?

- На Афонихе, но уже повыстригли. А чего в кормушках пусто?

- Не привезли сегодня.

- Травы привезти проблема. Корова, она утроба бездонная, была бы под рылом зеленка, все хрупала бы и хрупала, а вымечко наливалось бы...

- Говорил я Меньшову...

- Этот ваш Гоша — ни рыба, ни мясо. Ветеринару сказал про Кральку? — обратился Георгий Феликсович к молчаливо нахохлившейся Уткиной.

- Не видела его.

- Как у тебя сердце не болит! Копыто же заломлено сильно, хромает. Завтра в стадо не возьму, нечего мучить животину! Позаботься накосить ей травы.

- Вот кого бы нам в председатели-то,— по-свойски приобнял прямую и плоскую как доска спину Георгия Феликсовича Филоретыч.— Пошел бы, этова-тово? Давай, а? Мы коллективное прошение от всего народа подпишем.

- Сами бы потом не обрадовались. У меня на первый план — дисциплина, исполнительность, преданность делу. По-армейски, папаша! Да чего зря говорить. Какой из меня председатель, сельское-то хозяйство я ведь не знаю. Только вот пастушье дело освоил...

Подошли с полными ведрами молока доярки. Валентина Федоровна принялась его замерять.

Полные фляги поставили в продолговатую железную коробку, залитую наполовину водой, с плавающими округло обтаянными кусками льда.

Перед уходом Валентина Федоровна включила свет. Ус­покоившиеся было мухи взвились облаком, двор наполнился монотонно ровным, зудящим гулом. Коровы забеспокоились, загремели цепями. Мухи нахально лезли в лицо, под рубашку, путались в волосах. Все заспешили на улицу.

За разутюженным, краснеющим глыбами подворьем на посеченной копытами луговине дорожка делилась на три тропы. Здесь все разошлись в разные стороны. Сергей с семейством Синицыных свернул направо.

Марина, приотстав, пошла медленно по выкошенной лу­говине. И тут Сергей увидел отошедшего от стога парня в белой рубахе. Филоретыч остановился, присмотрелся дальнозоркими глазами:

- А ведь это Кучерявый. Все, влюбился наш Сима. Понаблюдал я на сенокосе. Только и глядит на Маринку, как кто начнет с ней играть, в сено валить,— ну переживает Кучерявый! Смотрит с тоской, затравленно! Одно слово — втрескался. Да и немудрено, девка красивая, в наш бы новосельский ряд смело записывай.
8. Сэбээровцы
Все колхозное руководство сидело у председателя в кабинете: загнал дождь. Небо начало хмуриться с утра. Кисея облаков сгущалась, слипалась рыхлыми каемками, а после обеда весь небосклон затянуло какой-то кудельно-вязкой рыжеватостью. И пошел мелкий, косой дождь. Посвежело, и хотя сенокос еще не отпустил, вздохнулось глубоко и свободно.

Меньшов восседал за столом, смотрел угрюмо, испод­лобья. В открытом окне за его спиной журчала стекающая с крыши вода. Он то и дело сцеплял клешнястые руки в «замок» и постукивал по столу.

На своем любимом месте, в нише между печью и стеной, задумчиво сидела Киселева.

По другую сторону печи с каким-то торопливым упоением нащелкивала семечки зоотехник Клюева. Мокрая шелуха шнурком сползала по ее вывернутой красной губе, она счищала ее, не разжимая большой мясистой ладони.

В дальнем углу сидел Саша-секретарь в неестественно скособоченной позе, смотрел больше под ноги. Густые брови сведены, на лице тень душевной тревоги.

Разговор шел в основном между Меньшовым и Клюе­вой — какой-то обрывчивый, скачкообразный.

- Зарядил на неделю, точно,— говорил, двигая длинной скулой, Меньшов.— Хорошо было, как по заказу, вспрыс­нет ночью — и стоп. Вспрыснет — и стоп.

- Жабина завтра выходит — насиделась. Да и надои сейчас, самый заработок,— обрав с губ шелуху, сообщила Клюева.

- Выходит? Это хорошо. А Маринка-то ничего, тянет. Умеет, шельмовка окаянная!

- До наших уже добралась. Захомутала Кучерявого.

- Кучерявого? Вот оно что! — И Меньшов густо покрас­нел, руки его засуетились по столу.

- Пристала к нему. Такой парень! Вы бы поговорили с ним, Игорь Сергеевич.

- Вон секретарь, это по его части. Саша поднял сумрачный взгляд, отрезал:

- Какое ваше дело! Суетесь! Осуждаете! Чего вам известно? Выручальщики нашлись!

Водяные шнуры сбило на подоконник, брызги веером стеганули по спинке стула, несколько капель попало за шиворот Меньшову. Он поежился, сдвинул стул, сказал прежним по-свойски добрым голосом:

- Черт с ними... Молодая жизнь — сами знаете... Да и на всех ума не хватит. Выше лба уши не растут.

- Когда себе-то дадим косить? — словно очнувшись, спросила Киселева.

- Спохватились! — фыркнула Клюева. — Главное — «дадим». Все косят давно, никто не спрашивал.

- Может, и не все, откуда знаешь. Не все само­вольщики.

Саша вдруг встал, пришла догадка.

- Урочище Куличиху надо брать. Девяносто гектаров лугов! И трава неплохая. Худо-бедно по десять центнеров. Девяносто стогов встанет! Нужно бросить на косьбу плотницкую бригаду, контору и всех вольношатающихся. Сами тоже туда, да не в роли указчиков, а с косой попотеть!

- Не стоит забиваться в чертов угол. У нас еще рядом коси да коси,— не раздумывая, высказался Меньшов.

- Я предлагаю дополнительно сколотить бригаду и взять куличихинские луга!

- Оттуда и сено вывезти надумаешься!

- Было бы чего возить!

- Филоретыча с пароконкой можно попросить. Там много ровных площадок,— встала на сторону Саши Киселева.

- Куда вы лезете! — настаивал на своем Меньшов.— До него восемнадцать километров! Пока туда-сюда — день прошел.

- Был я в Куличихе на той неделе, специально, все посмотрел. Стоит там дом Марьи-хромуши, хотя и без окошек, но не беда, от комарья-то можно занавеситься. И печка целехонькая, заварганивай щи...

Стены конторы вдруг мелко задрожали, звякнул, пополз по блюдцу графин. Донесся гул. И вот из-за пригорка выкатился чуть ли не вровень с конторой желтый трактор. Огромные колеса не убирались в колеи, и трактор, виляя задом, подминал росшую вдоль складов-амбарушек крапиву. На прицепленной низкой платформе стоял гусе­ничный трактор с запрокинутым над кабиной клыкастым ковшом.

За «Кировцем» из-за пригорка выкатились еще три трактора, поменьше, зеленовато-синие, но такие же тупо­рылые и верткие.

- Сэбээровцы! Еще не легче! — сплюнул Меньшов.

- Зачем же так недружелюбно? — заступился Сергей.— Они же приехали к вам на помощь.

- Знаю я эту помощь. Только напартачат.

Сэбээровцы — спецотделение по агрохимическому обслу­живанию колхозов и совхозов — организация в районе новая. Два года как отпочковалась от райобъединения «Сельхозтехника». Руководил всем этим хозяйством Никодим Иванович Райский, бывший директор совхоза «Нико­новский».

Ему на первых порах была оказана помощь. Под­бросили новой техники, укомплектовали руководящее звено, контору отгрохали, забор вознесли, скорректировали про­изводственный план. Ну а дальше уж сам разворачи­вайся, Никодим Иванович. Дело стало за кадрами. Он бросил клич. И потекли к нему трактористы, шоферы, один удалей другого. Ребята взялись лихо накатывать тоннокилометраж. Понеслись по дорогам машины с белыми и черными гривами выдуваемых ветром удобрений. В колхо­зах долго не задерживались: «А кто виноват, что у вас склада нет?» — поторапливали они премудрствующего, ломающего голову, куда бы сложить удобрения, агронома. Опрокидывали самосвалы посреди поля и летели обратно. Проделывали и такой трюк: сбрасывали груз на полпути в уже вывезенное удобрение близлежащего колхоза, а пос­ледний рейс до места назначения и путевку агроному на подпись. И сходило, ведь никто не принимал, не вешал, не точковал. Спасало одно обстоятельство: колхозная касса тут не затрагивалась, все оплачивалось за счет гос­бюджета.

Вошел в контору, шебурша грубым дождевиком, невысокий, но увесистый мужик — знал его Сергей,— начальник мехотряда Майдло. Половицы под ним закря­кали.

- Ну вот и мы, — негромким, но крепким и чистым голосом сказал Майдло, остановившись напротив Мень­шова.— Как договорились. Значит, говоришь, гектаров сто наберется?

- Наберется, пожалуй.

- Маловато. План у нас двести пятьдесят.

- Все занято. Приезжайте после уборки. Майдло подошел к висевшей карте колхоза:

- Покажи где.

Меньшов нехотя поднялся, ткнул в карту пальцем:

- Вокруг Молокова. Потом поселок Гражданин.

- А как с квартирой?

- Надолго?

- Две ночевки. За пару дней опахнем.

- Катерина Александровна, проводи к Куприяновой. Если заартачится, про трактор вспомни, мол, потребуется, будешь просить,— сразу шелковой станет.

Майдло вышел за Киселевой.

Контора опять вздрогнула. Трактора, оскальзываясь на пригорке, въезжали в деревню.

...Дождь как зарядил, так и шел всю ночь, но к утру ослаб, сеялась серая мелкая пыль.

Сергей надел поданный Филоретычем изрядно истертый плащишко, направился под Якутино, где среди посвежевшего ячменя дергался трактор.

Известковую муку завезли в колхоз еще прошлой осенью. Она успела зарасти толстостебельным ветвистым бурьяном. Погрузчик, скрипя траками, потрошил вспухший колобообразный лепетень. Напитанная водой масса студе­нисто вздрагивала под ударами ковша. Вокруг лежал посеченный колесами ячмень.

Подъехал разбрасыватель. Пока грузчик загружал его, Сергей ходил по смятым, изжеванным косицам ячменя. И то, что загубили пять соток хлеба, и то, что материал для известкования не пригоден,— все это вызывало глухую тоску.

Он, схватившись за поручень, поднялся в заваленную ключами и прочим железом кабину. Грязная фуфайка лежала на сиденье, но тракторист — молодой, с длинными цепкими руками, насупленный парень — даже не взглянул па него, и Сергей сел на фуфайку.

Дорога была ухабистая, скользкая. Трактор клевал в лужи, плескалась на радиатор мутная волна, капот засти­лало паром. Трактор катил легко. Сергей оглянулся на­зад. Разбрасыватель вихлял, дергался, вспахтанное тесто извести плескалось через борт.

Возле Молокова навстречу, разбрызгивая грязь, катил за известью сэбээровец. Тоже молодой, но, видимо, не в пример своему товарищу — неунывающий, веселый. Стекло сдвинуто, высунул ушастую голову, показывает кулак, чего-то орет и смеется. Разъезжаясь, прижался рисково, в каком-то вершке прокатились колеса.

Вокруг поселка Гражданин темнели приземистые скирды сена.

По краю поля шел на тихом ходу третий трактор.

Винты закрутились. Лопасти подхватили двинувшуюся по транспортеру известь, и комья величиной с лошадиную голову зашлепали по земле. Трактор ехал, а за ним словно бы выстилалась какая-то громадная, в желтых нарывах, шкура. Кустикам клеверной отавы, прихлопнутым вязкими и липкими комьями, ни за что не пробиться.

Сергей пошел за трактором, пачкая сапоги меловым раствором.

Из-за березового мыска вывернулся синий «Беларусь», подъехал к полю, и из него спрыгнул на землю Майдло, за ним неуклюже спустился Меньшов.

- Ну как работают? Простоев нет? — спросил подходя Майдло. Он пристально глядел в даль поля, где делал крутой разворот разбрасыватель. Подошел и Меньшов и тоже взглянул через поле. Два трактора встали рядом и пошли вниз поля навстречу начальству, соблюдая положенный разрыв, неторопливо и мощно. Желтоватые комья падали на землю непрерывным потоком, и да­же сквозь шум двигателя слышалось их смачное шле­панье.

- Ишь кусаются, чертяки! Ой хитрый народ! Смотри да смотри! — с удовольствием говорил Майдло.

- Чего вы все по верхам-то? Вы под ноги посмотрите! Земля стонет от вашей работы! — едва сдерживая себя, чтобы не раскричаться, сказал Сергей.

Майдло сразу нахмурился, окинул взглядом поле.

- Ничего не сделаешь, такой материал.

- А кто виноват?

- Хочешь, давай разберемся. Известь поступала осенью. Всю площадку завалили. Я вам говорил: не внесем, не успеем, зима на носу, залежится, давайте-ка откажемся, пошлем телеграмму. Что мне Кипятков сказал? «Разве можно отказываться! Усиль вывозку в хозяйства!» В хозяйства вывезли, свалили в поле под снег. Вот и вся история.

- Но нельзя же так работать!

- Слушай, Майдло,— вступился и Меньшов.— Не го­дится так, угробим средства только.

- Что предлагает представитель управления?

- Не предлагаю, а требую прекратить бракодельство!

- Прекратить? Тысяча тонн извести на мне висит. Куда ее? Как я спишу? Давайте подписывайте акт на двести пятьдесят гектаров. Согласны?

- Ты что, Майдло, говоришь! — всерьез удивился Мень­шов.

- Тогда будем известковать.

Сергея коробила настырность сэбээровского начальника. Но в то же время он понимал, что Майдло по рукам и ногам связан.

Вечером ему позвонил Кипятков и сделал «втык» — Майдло успел пожаловаться.

- Ты там чего отсебятиной занимаешься? — тихо, но с ноткой некоторого злорадства спросил начальник.— Тебя послали на сенокос, ну и занимайся им! Обеспечивай семь процентов! С планом известкования — завал! Понял: за-вал с планом! Что? Молчишь, язык, что ли, прикусил?..

Сергей не стал больше слушать, положил трубку. Сидел некоторое время как пришибленный.
9. Сенокос в Куличихе
Саша-секретарь сам зашел к каждому, поговорил, разъяснил обстановку; надо косить в Куличихе. И словно какую-то новую силу вдохнул в притомившуюся от страдной суеты деревню. Под вечер по обоим порядкам из конца в конец дружно зачокали, зазвенели на все лады молоточки по лезвиям кос. Хороший перестук огласил переулки — бодрый, уверенный, живой. «Берегись, травы!» — об этом пела тонкая, лиловеющая под ударами сталь.

Два десятка кос стояло в коридоре конторы — новые, неиспробованные. Николай два дня насаживал их, настраивал. Но эти про запас. Своя коса надежней, сподручней, послушно ходит в траве заарканенной щукой и только спустя четыре-пять часов начинает капризничать.

...Пока собирались у конторы, пока укладывали разную утварь — не в гости ехали, а в безлюдную деревню, не сбегаешь к соседке за поварешкой, за чугунком, все захватить надо,— солнце на полдень.

Кухонным хозяйством заправляла Рая. Когда зашел I разговор о поварихе, ее вспомнил Саша-секретарь:

- Раю, кого ж еще? Она не заупрямится. Всегда выручит.

Проводить косарей собралась чуть ли не вся деревня. Торжественно возбужденные, говорливые, да и одеты словно на праздник.

В стороне под тенью березы стоял Саша-секретарь со своим семейством. На руках у него Павлушка, разыгрался малыш, смеется заливисто, цапает отца за нос, за щеки, за волосы. А Саша жмурится, блаженно стонет и ловит, ловит губами полненькую Павлушкину ручонку.

Зина грустна, смотрит на мужа неотрывно, хлопает выгоревшими ресницами, растерянно гладит прильнувшего к ноге старшего сынишку.

Плотники стояли на уцелевшем пятачке зелени возле пекарни. Пять дюжих мужиков с темными, опаленными на верхотуре сквозняками лицами и пятнистыми от въевшейся смолы руками. Николай среди них помоложе и выглядит в своей отбеленной на росе и свежепоглаженной тельняшке отважным, надежным заводилой и главарем.

Он и впрямь главарь — с весны бригадир, и в новой должности построжел, остепенился, блюдет трез­вость.

- Долго сватаемся долго. Времени вчера не хватило? — сказал в укор сыну Николай.— Отец, поди-ко, уже косит.

Филоретыч встал, кажется, в полночь. Сергей слышал, как он ворчливо перешептывался с Валентиной Федо­ровной. А через полчаса он снова проснулся от позвякивания под окном уздечных колец и колесной чеки. Лошади, очевидно, трясли спросонья мордами и фыркали. Филоретыч зашел на минуту, простился с дочерью...

Наконец тронулись. Расселись все у бортов на доски, охваченные для поделки лавок и столов.

Рая с кассиршей Галинкой, присыпав вытянутые ноги сеном, весело хихикали в переднем углу, шептались.

- Поехали комарей кормить! — весело сказал морщи­нистый плотник с жесткими и черными ушами, как покоробленные жаром оладушки.

Первый трактор с провизией и инструментом оторвался далеко, уже подкатывал к Молокову, а они еще только объезжали школу-склад.

- В мою бытность еще сделали,— кивнул на школу Варнаков.— Я смикитил. Зерна уродилось, сыпать некуда. Я смотрю: школа на отшибе пустая, пол хороший. Классы разгородили — и давай валить.

Варнаков любил поговорить. Сергей слушал, кивал головой, выказывал интерес. Ему и впрямь были интересны рассуждения бывшего председателя.

Сквозь плетень березок мелькнуло Молоково. Вдоль дороги тянулось поле клевера.

Три высоченные липы стояли широким темным шатром. Яблони мельтешили блестящими, словно напарафиненными листьями. Ленту фундамента обвила гибкими, льнувшими стебельками повилика. Торчат черные зубцы шестерен.

- А почему называется поселок Гражданин? — поинте­ресовался Сергей у Варнакова.

- Я не знаю, надо у мужиков спросить.

- Первая коммуния тут жила — трудилась,— подергав ухо-оладушку, сказал Макар.— Государство им ссуду спустило, начали строить дома, производство, мяльно-трепальный агрегат. Кругом деревни, захудалость страшная, уныние. Так они и селенье по-новому: не деревня, а поселок, чтобы ближе к рабочему звучанию. С тех пор и пошло: поселок Гражданин.

Трактор, взяв с натугой самую кручу, въехал на плоский новосельский холм.

- Завернуть бы к родничку, ключевой водички испить, обратился к Саше Макар.

Саша согласно кивнул, и Макар, привстав на колени, сунул два пальца в рот и пронзительно-резко свистнул.

Тракторист обернулся и сразу понял: уж очень выразительно запрокинул Макар голову, как будто жадно пил из воображаемого стакана.

Сергей ухватился за борт и посмотрел на деревню.

- Гулянки хорошие здесь раньше были. На троицу, бывало, вся деревня захлебнется народом. И в нижнем конце пляска, и в верхнем, и в середине. А я любил плясать под окошком у зазнобы. С Катькой Грошевой гулял. Эх, было времечко!

Ты девчонка русая,

С тобой гулять боюся я.

Здесь чужая сторона,

Порежут мальчики меня...

Певал я такую песню, да только не боялся,— спел до того молчавший Серафим.— Ты, Макар, не дашь соврать.

- Отчаянный был, помню, любил на рожон лезть,— подтвердил Макар.— Да только и зря порой.

- Ума не было, Макар, кабы ум... Потом, знаешь, загулял с Катькой и остепенился...

Спускались к роднику по одному. Останавливались на минуту, плескали в лицо горстями, пили удивленно-радостно и охали.

Сергей сошел последним. Сквозь щели отрухлевших ступенек тянулась зелеными стрелами трава. Ступеньки мягко, без скрипа проседали. Расшатанные перильца кое-как держались, шелковистый ворс покрывал их некогда отполированные ладонями жердочки.

Ключ бился в зазеленевших срубах неутомимо-вольно и напористо, серебристая струя катилась по желобу играючи, переплескиваясь.

Корытце на земле, полуразрушенное плесенью и обметан­ное студенисто-зеленоватой слизью, уже не умещало сры­вающуюся струю, вода растекалась и, пузырясь, сочилась по склону. Под горой дымился воспарениями влажный луг, заставленный островерхими стожками. И далее, на сколько хватало глаз, простиралась вязкая сусанинская низина, и оттуда, с этих знаменитых и славных болот, прямо-такн перло гниющей смоляниной и черничником.

Сергей выпил несколько пригоршней, умылся, бросил горсть за шиворот и, взбодренный льдистой водой, мигом вбежал по лесенке.

Дорога пошла еще менее приметная. Когда-то набитые колеи оплыли, заросли плотной травой, в ухабах раз­рослись калужница и сабельник. Рубчатый след пароконки зеленел среди сизоватой, не совсем просохшей травы, подмятые стебли слегка привяли. Дорога виляла, но ги­гантский котел сусанинской низины все время дышал в лицо знойной, болотной кипенью и приковывал взгляд.

Лесок раздвинулся, взору предстал приречный луг, заросший карликовым ивняком, ольховником и крушиной. Приглядевшись, Сергей заметил прямехонькие, с пологими откосами, заплывшие канавы и понял, что луг осу­шали.

Варнаков, догадавшись, над чем задумался уполномо­ченный, поспешил прояснить:

- Мокрый луг. Наши осушенные сто десять гектаров числятся. Я как заступил в должность, и не знал ничего про них. А весной мне форму на стол из ЦСУ: как исполь­зуются, чем засеял. Давай выяснять. Осушили еще лет двадцать назад. Но это только одно название. Нарезали канавы, сволокли вместе с землей кустарник в валы, оголили глину — на том и закончили. А колхоз так и не притронулся потом к этой земле. До нее ли? Под Исаевом ивняк лезет, глушит, только успевай отбивайся, а тут...

- Только луга испохабили! — сердито сказал Макар.— Прежде пятьдесят стогов вставало. Исковеркали всю пойму!

- Зачем же вы разрешили осушать? Проект, наверное, обсуждали, утверждали? — решил слукавить Сергей: хоте­лось услышать всю подноготную.

- Разрешили? — до невозможности сморщив лоб, изу­мился Макар.— Да нас никто и не спрашивал. Я лично и не знал ничего. Ходил с бреднем, смотрю, копают, рык на всю округу...

Обогнули мокрый луг, с километр тряслись кочарником, поднялись на приречный бугор, с того берега глянула деревня. Среди зеленой, вымахавшей чуть ли не вровень с тыном травы серые вылинявшие дома.

- Куличиха! — обрадовался Макар и поднялся.— Во-он бабушкина дворина, все стоит... Там, где береза-двояха, бывало, залезал Москву смотреть...

Дом Марьи-хромуши на самом видном месте, на вер­хотуре,— под окнами крутой спуск к реке. Стоит ров­нехонько, наличники резные во всю стену, тесовая крыша и гривастый конь над фронтоном.

Трактор осторожно сполз с бугра и заскрипел галеч­ником переката. Справа темнел Черный омут. По голо­му, сизовеющему илом прибрежью с засохшими шнурками корней было видно: омут сильно обмелел, ужался и словно бы задумался в широких плечах-берегах.

Остановились возле Марьиного дома.

Скоро подъехал Филоретыч. Он уже наработался. Ло­шади мокрые, дергают мордами, нахлестывают хвостами. Филоретыч спрыгнул живо, огладил седые волосенки, одернул охваченную ремешком рубашку, подошел бравым молодцем:

- Доброго вам добра, канительщики этакие! Наконец-то вылупились! Старайся тут, а они... Ну-ко, этова-тово, пить дайте!

Макар раскрыл поставленную в траве флягу, подал кружку. Дед плеснул в подставленную лодочкой ладонь, смочил глаза, шею, грудь и только потом стал пить. Сделав два глотка, он удивленно поднял голову, почмокал губами, спросил:

- Новосельская? Из родника? Чую, нашенская!

- Не забыл, Филоретыч, помнишь!— с похвальбой заме­тил Макар.

- Ну, ты скажешь — забыл! Как забудешь, я, можно сказать, с пеленок ее пил! Она и сейчас по всем жилам! Нет нигде такой! Одно слово — живая! И вот течет теперь без пользы. Да из-за одного только родника должна бы вечно стоять деревня!— занервничал дед, но вдруг при­молк, потупился и со вздохом протянул: — Да-а!

- Иди, дедуль, отдохни,— сказал Саша. Филоретыч встрепенулся, но прежней бойкости как не бывало.

- Отдохну, ладно. Лошадей напоить надо.

Тележки разгрузили, и трактора покатили обратно. Саша-секретарь скомандовал:

- Женщины наводят чистоту в доме. Макар и ты, отец, готовьте столы, лавки. Остальным косить, сделаем пробный заход!..

Встали в конце бывшей деревни у завор — двух на­клонившихся столбиков с гнилыми, просевшими в траву пряслами.

Саша закосил пятачок, оглянулся на выстроившихся за ним пестрым строем косцов, коротко бросил:

- Пошел!

И мягкий хруст подкашиваемой травы заглушил все звуки.

Сергей шел за Сашей следом, сзади Серафим.

Сергей заведомо встал в изголовье шеренги — себя проверить. Понимал: пойдет работа на полную выкладку, но надо выстоять, иначе какой же он крестьянский сын.

Взмахивал косой, но, странное дело, не чувствовал напряжения. Он как будто наблюдал, как коса, блеснув на солнце, ныряла в прохладный сумрак трав. Так косил он с полчаса.

Вдруг кто-то словно горячими нежными руками обнял его за шею и мягко скользнул по спине. Сергей не сразу догадался: проступил пот и струйки стекли вниз.

- Пятки, пятки береги!— раздался звонкий голос Се­рафима.

Сергей вздрогнул от неожиданности, неверно замах­нулся и вонзил косу в луговину. Косье на ручке с хрустом переломилось. На миг он растерялся, оторопел, но еще через секунду, когда раздался хохот, едкие шутки, осознал случившееся.

- Эх, косари мне, одни убытки!— с достоинством огля­дывая остановившихся мужиков, смеялся Серафим.

Мужики рады были происшествию, стояли расслаблен­но, добродушно улыбались, вытирали рубашками пот. Саша-секретарь впереди — как сказочный добрый молодец. Русые полосы спадали на широкий лоб мокрыми прядями, алая выпущенная рубаха потемнела от пота и прилипла к крутым плечам, брюки были закатаны до колен. Он стоял, выгнув колесом крепкую грудь, держа в слегка откинутой руке ко­су, и от его сильного тела шел призрачный парок.

Сергей поднял обломки и решительно зашагал по ско­шенной траве.

Вернувшись с новой косой, встал на прежнее место. Он старался не думать о том, как замахиваться, как опус­кать косу, как подвигаться. И это ему скоро удалось.

- Обе-е-едать!— донесся Раин голос.

Косари обрадовались, но никто не хотел прерываться первым, косьба продолжалась. И только когда Рая подошла к Саше-секретарю и стала упрекать его, он остановился, вытер шею подолом рубахи и крикнул:

- Кончай!

Шли на обед, а как увидели с кручи играющую на перекате речку, хладно чернеющий глубокий омут, так и про обед забыли.

Сбрасывая на ходу рубахи и брюки, скатились по выж­женному склону.

Первым ринулся в омут Саша-секретарь. Шел под водой белужьей тенью, ни единого пузырька,— сказывалась мо­ряцкая выучка.
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   25

Похожие:

Страницы деревенской жизни iconО. В. Творогов Что же такое "Влесова книга"? по "Русская литература", 1988, №2
Деление на страницы сохранено. Номера страниц проставлены вверху страницы. (Как и в журнале)

Страницы деревенской жизни iconОт составителя
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconДайджест г орячие страницы украинской печати
«Літературна Україна», «День», «Донецкий кряж», «Дзеркало тижня», «Голос України», «Високий замок», «Крымская правда», «Чорноморські...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы жизни и творчества писателей,...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Літературна Україна», «День», «Донеччина», «Дзеркало тижня», «Голос України», «Високий замок», «Первая Крымская», «Чорноморські...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Донеччина», «День», «Дзеркало тижня», «Крымская правда», «Газета по-українськи», «Зоря Полтавщини», «Деснянська правда», «Високий...

Страницы деревенской жизни iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Донеччина», «Голос України», «День», «Крымская правда», «Кримська світлиця», «Зоря Полтавщини»«Дзеркало тижня», «Високий замок»,...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест-портрет
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...

Страницы деревенской жизни iconЛичность в истории культуры Тематический дайджест
В этой серии нового электронного издания бул пользователям Библиотеки предлагаются материалы, раскрывающие малоизвестные страницы...






При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
h.120-bal.ru
..На главнуюПоиск